Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 2 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Речь очевидно про Ртищева. Всё-таки мои враги как-то прознали, что я его лечил. И этот решил, что я каждому врагу помогать стану.

Да вот только передо мной не враг больной, а страдающий ребёнок.

А это — разные вещи.

Вот так слава и работает… Враги мои, сами того не желая, сделали мне лучшую рекомендацию из возможных.

— Сажай её на лавку. Разворачивай, — велел я.

Пока он путался в платке, я послал служителя за Никитиным. Девочка дышала часто, с коротким стоном на выдохе, крылья носа ходили. Я приложил трубку к худенькой спине. Справа, внизу, дыхание глохло, и там же потрескивало, мелко и сухо. Щёки горят, а губы с синевой. Я достал из футляра градусник.

Тридцать девять и восемь.

Грудная горячка. Крупозное воспаление, сказал бы я в прошлой жизни, и в прошлой жизни это слово меня бы не напугало. Здесь оно значило девять дней лихорадки и кризис в конце, который надобно устеречь.

С этим я работать уже умею. Проблема, правда, в том, что у детей все болезни обычно идут не так, как у взрослых. Тут вся опасность.

— Худо, барин? — Переписчик глядел мне в руки, на стеклянную трубочку.

— Худо, но поправимо. Оставишь её здесь, у нас нынче тепло и есть кому глядеть. — Подошедшему Никитину я продиктовал. — Грудная горячка, правая сторона. Лист завести. Измерять каждые четыре часа, поить тёплым, у окна не класть. Пойдёт выше сорока, звать меня, где бы я ни был.

Никитин унёс девочку, а переписчик остался стоять, комкая платок. И тут он сделал то, ради чего, как я понял позже, шёл сюда через весь город, давясь страхом.

Он полез за пазуху и вытащил пачку писем, перевязанную бечёвкой.

— Вот. — Он положил её на лавку между нами. — Все тут, барин. Письма, которые я у ворот брал. Мне велено было их… ну, чтоб не было их. А я не смог. Я, барин, двадцать лет при бумагах. Истребить их рука не поднимается, это ж всё равно что живое загубить. Кто-то ведь старался, писать… Я и держал. Думал, может, оборонюсь ими, случись что, от нанимателя моего. Они ведь, кто платит, они таких, как я, после сами же и топят. — Он подтолкнул пачку ко мне. — Берите. Читайте, судите, воля ваша. Только Глашку долечите.

Я взял пачку. Она была тоненькая, писем пять или шесть.

— Судить тебя мне недосуг, — сказал я. — У меня завтра двор будет полон помирающих, и всякие руки на счету. Грамотный, говоришь, двадцать лет при бумагах?

— Так точно…

— Вот и ступай в сени, там бабы корпию щиплют, а писать некому. Скажешь, я велел приставить тебя к спискам. Дочь твоя тут, ты тут, работа тут. А счёты наши… — я взвесил пачку на ладони, — счёты наши подождут до мирного времени.

Он поглядел на меня, открыл рот, но ничего не сказал. Потом поклонился, глубоко, молча, и пошёл в сени. Уже от дверей обернулся.

— Тихоном меня звать, барин. Это… чтобы знали, кто при больнице теперь трудиться будет. Тихон я, Ковалёв.

На слова его я ответил лишь коротким кивком.

До пачки добрался только за полночь, у себя, при двух свечах, когда все счёты завтрашнего дня были прикинуты вчерне и глаза уже слипались.

Сверху лежали письма Шамшева, оба, октябрьские. Я прочёл их со странным чувством. Человек спрашивал меня, откуда взялась моя трубка, вежливо, и обещал снять шапку, ежели я дошёл своим умом. Два месяца эти строки пролежали в чужом кармане, и за эти два месяца мы с Порфирием Данилычем успели посчитать друг друга ворами, сойтись у верстака и сделаться в итоге добрыми соперниками. Письма опоздали к собственной истории. Бывает и так.