Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 28 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ты в этом откуда разбираешься?

— Я, братец, шестой год читаю дела о взысканиях. — Он позволил себе тень усмешки. — Я в этом разбираюсь лучше, чем твой Лемке в ревене.

Зацепка была. Куба ещё не было, был только его след, битого, под казённым замком, в шестидесяти верстах. Но след вёл, и я к вечеру поймал себя на том, что, несмотря на массу бед, настроение у меня хорошее.

Всё идёт по плану!

Во время следующего рабочего дня я увидел старого знакомого.

Скопина-старшего я узнал ещё из окна, по походке.

Он шёл через больничный двор быстро, чуть боком, со шляпой в руке. А у крыльца остановился и постоял, собираясь с духом.

Я спустился сам.

— Михайло Алексеевич. — Он поклонился ниже, чем следовало. — Я из уезда воротился третьего дня, по взысканиям ездил. А дома письмо. От Ефимки. Новогоднее, весёлое такое… Пишет, жив, здоров, при больнице служит, письма за солдат пишет. — Старик поднял на меня глаза. — А у ворот мне сказали, будто он захворал. Врут?

— Не врут, сударь, — помотал головой я. — Слушайте…

Я рассказал ему всё как есть. Тифозная горячка, восьмой день болезни, впереди самое дно. Он слушал не перебивая, только пальцы его всё крутили шляпу, по кругу.

— Помрёт? — спросил он, когда я закончил. — Скажите честно?

— Из десяти человек помирают двое. Ефим молодой, лежит с первого дня, ухаживают за ним очень хорошо. Его шансы намного лучше общего. А врать вам не стану — вы не за тем пришли.

— Не за тем… — Он поглядел мимо меня, на дверь пристройки. — Пустите к нему?

— Пущу. Только он вас, может статься, не узнает. Жар говорит за него. Вы не пугайтесь и на слова его не отвечайте.

Старик пробыл за рогожей четверть часа. Вышел белый, но прямой, и глаза сухие.

— Считает, — сказал он. — Лежит и считает вслух. Версты какие-то, подводы… — Он сглотнул. — Он у меня с трёх лет считает. Я его на счётах учил, покуда другие на улице бегали да в ерунду всякую играли.

— И дни болезни он свои отсчитает, все до единого, — успокоил процентщика я. — Вот увидите.

Скопин покивал. Потом словно вспомнил, зачем ещё шёл, и заторопился.

— Михайло Алексеевич. Я ведь к вам не с пустыми руками. Только не серчайте, я по-своему, как умею.

Он вынес из саней ящик. Небольшой, тяжёлый, красного дерева, потёртый по углам.

— Извольте открыть.

Я открыл и невольно присвистнул.

В гнёздах, выложенных зелёным сукном, лежали весы. Аптечные, тонкой работы, с костяными чашками, и при них полный ряд разновесов, от фунта до полуграна, каждый в своём гнезде. Работа была не наша, аглицкая или голландская, и стоил такой прибор как хорошая лошадь.

— Откуда это у вас?

— В заклад взял, тому четыре года. Аптекарь один прогорел, из немцев. — Скопин смотрел в сторону. — Выкупа не дождался, а продать рука не поднялась, уж больно вещь хороша. Лежала у меня мёртвым грузом. А тут вот подумал, после всего, что вы для меня сделали, у кого ж этим весам жить, как не у вас? Вы ведь, я слыхал, зелья свои развешиваете, а весов путных нет.

Весов путных у меня не было. Осенью, над бароновым сердцем, я отмерял наперстянку щепотью и злился на весь этот век. А теперь передо мной лежал прибор, которым можно взвешивать с точностью до полуграна.

И он, пожалуй, будет даже получше, чем у Лемке.

— Господин Скопин. Это дорогой подарок. Очень.