Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 15 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я глядел на его склонённую макушку и думал, что мир иногда всё-таки платит по счетам.

Под утро я обошёл пристройку.

Там праздника не было. Там семнадцать человек горели в жару, четверо бредили, а двое не дожили до нового года часа полтора.

Так оно, к сожалению, и должно быть. Всех не спасти. Но смертность в эту эпоху по известной мне истории была в разы выше. Мне пока что удаётся спасать людей, которым суждено было ранее умереть.

И это уже можно считать победой.

Я постоял у окна в тёмном коридоре.

Наступил тысяча восемьсот шестой год. В моём веке о нём не помнят ничего, кроме того, что он был между пятым и седьмым. А дальше пойдёт восьмой, девятый, и так до двенадцатого, и все эти годы страна будет возить солдат вот такими санями. И я, кажется, начинал понимать, зачем меня сюда занесло.

Я могу. Могу спасти ещё больше людей. Помочь тем, кто безнадёжен.

* * *

Отца Афанасия я провожал к саням во втором часу ночи.

Он служил долго, обошёл все палаты и устал так, что я это видел. Шёл он тяжело, дышал ртом, и на крыльце остановился передохнуть, взявшись за перила.

И я вдруг сложил воедино то, что весь вечер видел перед глазами и на что я не глядел.

За молебном он трижды выходил. Пил из кувшина, и пил жадно, как пьют в июльский полдень, а нынче стоял мороз. Лицо к ночи из красного сделалось серым, с сухим блеском. Ряса на нём висела свободнее, чем в первую нашу встречу, а прошло-то всего десять дней.

— Отец Афанасий. Давно вас жажда мучает?

Он поглядел на меня искоса, с досадой человека, которого поймали.

— С осени. Пью много, оттого и бегаю часто. Старость, Михайло Алексеевич. Не всё же вам одному лечить, дайте и мне похворать по-стариковски.

— Вы худеете. Притом едите вы, как я погляжу, не меньше прежнего.

— Ем как ел. — Он поморщился. — Ну, скинул пуд. Мне их девать некуда, пудов-то.

Он шагнул со ступеньки к саням, и я увидел, как он бережёт правую ногу. Ставит её плоско, всей ступнёй, и с шага сбивается.

Снег на дворе был свежий, чистый. И на этом снегу за ним оставался след.

Не сплошной. Через шаг у правого сапога маленькая тёмная точка. Ещё точка. И ещё.

Мороз, а сапог мокрый.

— Стойте.

— Да что вы, право…

— Отец Афанасий. — Я взял его под локоть и развернул к себе. — Садитесь на сани и снимайте сапог. Правый.

— Михайло Алексеевич, голубчик, ночь на дворе, я домой…

— Снимайте.

Он посопел, поглядел на меня, на свой сапог, на тёмные точки в синем снегу. И сел.

Стягивал он его долго и с трудом, отворачивая лицо, и я понял, что стыд ему сильнее боли. Портянка вышла бурая, присохшая.

Я поднял фонарь.

И понял, что дела у нашего попа плохи.

Осмотрел я отца Афанасия и понял, от чего тот страдает.

Язва сидела на подошве, под головкой большого пальца, там, где стопа при ходьбе давит сильнее всего.

Круглая, с гривенник размером, с валиком ороговевшей кожи по краю и чёрным влажным дном. Из неё сочилась сукровица. Портянка присохла, и, отдирая её, я видел, как отец Афанасий стиснул зубы, а вот дёрнуться он не дёрнулся.

— Больно?

— Да не больно почти, — сказал он с досадой. — В том и стыд, Михайло Алексеевич. Кабы болело, я бы к вам давно пришёл. А оно не болит. Оно, окаянное, месяц уже так, и всё будто чужое. Я ногу-то по вечерам мою, гляжу на неё, и вроде как не моя это нога.