Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 14 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Служители нарядились. Двое вывернули тулупы, третий надел бабий платок и намалевал углём брови. Они ходили по палатам, пели щедровки и требовали пряников. Им подавали, и всё это было ужасно глупо, но до слёз необходимо.

Гадали тоже. Святки же. Только гадали у нас про своё, а вовсе не про суженых.

В моём родном веке на Новый год всё было не так. Здесь обходились проверенным веками народными традициями. Вывернутый мехом наружу тулуп на Руси считался оберегом от нечисти и призывом удачи, а бабий платок и вымазанное сажей лицо превращали обычного госпитального мужика в святочного ряженого. Щедровки — новогодние колядки — звенели под сводами Мариинской не ради забавы.

Этот дурашливый, шумный карнавал напрочь выдувал из палат затхлый запах гнилой горячки, заставляя даже безнадёжных пацанов улыбаться сквозь тифозный бред. Лучшего лекарства для израненных солдат в тысяча восемьсот пятом году было просто не придумать.

— Дойду ли до дому, братцы? — напевал один из служителей. — Вот вопрос. Кидай сапог!

Кидали через плечо, глядели, куда носком, и толковали всей палатой, и всякий раз выходило, что дойдёт.

А главный подарок этой ночи придумал не я.

Тихон Ковалёв, тот самый, кто крал мои письма, сидел в углу палаты за столиком при двух свечах и строчил письма домой за неграмотных. Двадцать лет при бумагах. Он писал их четыре часа кряду, и очередь к нему не убывала.

— Диктуй, братец, диктуй, — приговаривал он. — Кому пишем, матушке? Так и напишем. Милостивая государыня матушка…

Рядом с ним сидел Ефим Скопин и делал то же самое, только левой рукой держал листок близко к своим слабым глазам, а правой писал быстро и мелко, и на его половине очередь двигалась вдвое скорее.

Я постоял над ними и послушал.

— … а ещё пропиши, что ногу мне отняли, только чтоб не плакали, — диктовал Тимофей. — Пропиши так: ноги, мол, лишился, а голову сберёг, и на том спасибо. И что на деревяшке я до дому дойду своими шагами, и чтоб меня не встречали на телеге, как покойника. И невесте моей отпиши отдельно… Нет, невесте не пиши. Сам напишу, как выучусь.

— Выучишься, — сказал Ефим, не поднимая головы. — Ты, братец, буквы-то знаешь?

— Пяток знаю.

— Пяток это много. Приходи ко мне, покуда я тут. Я тебя за две недели грамоте выучу, у меня батюшка так учил, скоро и больно. — Он всё-таки поднял глаза, и в них была та самая ясность, которая мне в нём нравилась с первого дня. — Человеку без грамоты нынче худо. А тебе с деревяшкой в поле не работать, тебе к бумаге прибиваться надо. Писарь на одной ноге чем плох? Он ведь сидя служит!

Одноногий Тимофей задумался, и задумался надолго.

Я отошёл, чтобы не мешать. За тот час, покуда я его слушал, Ефим написал одиннадцать писем, ни разу не пожаловался на глаза, вставал только затем, чтобы поднести воды тем, кто сам не поднимался. А под конец, когда очередь схлынула, взялся дописывать за какого-то мужика, который уснул на середине собственного письма. Дописал сам за него и подписался как положено, что писано за неграмотного, с его слов, писарем Скопиным.

Тихий книжный парнишка, единственный сын процентщика, которого я вытащил из-под ружья своим письмом, потому что мне было жалко его слабых глаз.

Здорово он изменился за столь короткий срок. И место своё нашёл.