Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 38 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Вечером, когда последняя гладкая бирка вернулась в лукошко, в приёмную сошлись все. Мейер, Штосс с тетрадью, Робек, тихий Никитин у двери. Фома Игнатьевич встал в сторонке, всем видом показывая, что зашёл случайно, за лукошком.

— Извольте цифры, — начал Штосс без предисловий. — Принято восемьдесят два человека против шестидесяти четырёх в прошлый приём. Тяжёлых сыскано пятеро, все пятеро живы, самое долгое ожидание тяжёлого — четверть часа, у бабки с сердцем. Прежде, для сравнения, давешний старик с грудною болью простоял в сенях с ночи, о чём есть запись. Спора за день была всего одна, при воротах, и утихла она сама. Посторонних доходов при дверях… — Он поднял глаза от тетради и позволил себе паузу. — Не установлено вовсе.

Говорил он, очевидно, про взятки.

Фома Игнатьевич в сторонке издал слабый звук.

— Господин Салтыков. — Робек стоял у окна. — Я ставил на этот день своё слово. Скажу прямо, ставил не без опаски. — Он повернулся. — Слово моё нынче при мне, и при мне с прибытком. Порядок ваш записываю в наше заведение. Бессрочно. Вы здорово постарались. Хорошо вышло!

— А я, голубчик, скажу проще. — Мейер снял очки. — Сорок лет я тружусь в этой среде. Нынче я впервые видел, чтобы очередь у больницы за день сделалась умнее любого образованного собрания. Это не бирки ваши сработали, заметьте. Это вы им объяснили, ради чего терпеть. Большое дело сделали, Михаил Алексеевич. Большое и долгое.

Долгое. Он и не знал, насколько!

Дело сделано. Очередная победа. А вот теперь можно немного отдохнуть. Ведь впереди ещё немало у меня дел.

Я шёл домой по синему вечернему снегу и позволил себе на минуту размечтаться.

Бирки и сортировка приживутся тут, в Мариинской. Через год про них прознают в Обуховской, в Калинкинской, в военном госпитале, куда уже уехала дюжина моих трубок. Штаб-лекари любят считать, а цифры у Штосса выйдут убедительные. А там, глядишь, лет через десять какой-нибудь ревизор впишет сортировку в устав, и она поедет по губерниям, по всем больницам империи. А после кто-нибудь переведёт устав на немецкий… И пойдёт всё в мир! За границу!

Я усмехнулся и осадил себя. Размечтался. Мне бы до Рождества дожить с моими врагами.

У самого дома вспомнилось вдруг один мой пациент.

Балуев.

Степан Ильич ведь так и не подошёл со своим деликатным делом, о котором заикнулся тогда в передней и осёкся. Дозрел или передумал? Что ж, скоро узнаем. Занятный он человек, и заноза та сидела в нём глубоко. Что-то его тревожит, но признаться он боится.

Но он явится, в этом я уверен точно. И тогда я узнаю, что там от меня умолчал отец десяти детей.

Дома меня ждал тёплый свет в столовой и заговор.

Почуял я его с порога. Настя Бутурлина сидела за большим столом, разложив мои черновые листки для лечебника, и что-то быстро прятала под тетрадь. Рядом стояла чернильница.

— Добрый вечер, Михайло Алексеич, — сказала она чинно, и щёки её горели. — А мы тут… Я тут ваши листки разбирала. Вы не серчайте, они лежали вовсе беспорядочно.

— Не серчаю. А под тетрадью что?

Настя вздохнула, поняла, что попалась, и вытащила лист. Я взял его и не сразу поверил глазам. Это была моя памятка про угар, та самая, только переписанная набело таким почерком, какого мои листки отродясь не видали. Буквы стояли ровные, круглые, ясные, хоть в прописи вставляй. А на полях, тонким пером, были нарисованы угли.