Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 25 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Трудно ей будет согласиться выкинуть что-то из «аптечки». Слишком уж она бережливая. А потом придётся хитрить и изъясняться предельно чётко.

— И слава богу, что никто не помер, — согласился я. — Учить вас грех, вы половину лекарей столицы за пояс заткнёте одной вашей тетрадкой! Я про другое толкую. Времена идут, и про иные снадобья наука нынче знает то, чего при вашей свекрови знать никто не мог. Вот, глядите.

Я взял банку с териаком, отвернул крышку и поднёс ей. Она понюхала и поморщилась.

— Выдохся, — вздохнула она. — А ведь плачено за него… страшно сказать сколько! Свекровь сказывала, от чумы первое средство.

— От чумы первое средство, Дарья Гавриловна, только одно. Чумных за версту обходить — вот и всё. А это смола с патокой. Шестьдесят трав в одном горшке, и каждая другую глушит. Ей место в помойной яме, а деньгам вашим я лучшее применение сыщу.

— Ишь, какой вы скорый, — она отобрала у меня банку и прижала к себе. — Плачено ведь, Михайло!

— Плачено, — не стал спорить я. — А теперь давайте посчитаем по-вашему, по-хозяйски. Стоит она на полке десять лет. Пользы не принесла ни на грош. А случись беда, впотьмах, второпях, схватит её кто заместо нужного, и будет вред. Выходит, добро это лежит у вас в убыток. Вы же, я знаю, убытка в доме не терпите.

Дарья Гавриловна поглядела на меня долгим взглядом. В глазах её шёл спор, и его я читал ясно. Жалко ей плаченого. И лестно, что учёный лекарь говорит с ней о деле всерьёз, по-хозяйски, на её языке.

— Складно поёшь, Михаил, — промолвила она наконец и поставила териак на угол стола. — Ну а с этим что скажешь?

И пошла у нас работа. Часа полтора мы разбирали её «войско», склянку за склянкой, и всякой я давал отчёт. Одно оставляли, и я расписывал, при какой нужде давать. Другое шло в корзину. Третье дозволялось держать только под замок и порознь от прочего. Мышьяк я отвоевал в отдельный ящик, под её личный ключ, с крупной надписью, и туда же сулему. Опийные капли пересчитал и отписал ей в тетрадку, сколько капель кому можно, а детям нельзя вовсе.

Она сперва оборонялась за каждую банку. Потом стала спрашивать, заваливать меня вопросами. Потом взялась записывать за мной своей рукой, столбиками, и остановить её было уже нельзя.

— Погоди, батюшка, не говори так сразу помногу, я не успеваю. Стало быть, ромашка, мята, липов цвет, малина сушёная — это всё держим и не жалеем. Уголь толчёный завести, говоришь, от дурного живота, да? Хлебное вино держать чистое, раны омывать. А ежели жар у кого?

— Питьё тёплое, покой, тело обтирать. И за мной посылать, я ж с вами в одном доме живу!

— Конечно, в доме живёшь. Только раньше я как-то… — она умолкла, а затем всё же набралась духу и добавила: — А я ведь, признаться, поначалу тебя боялась, Михайло Алексеич. Думала, привезли шалопая на мою голову, гляди за ним в оба. После думала, подменили человека, крестилась даже. А теперь гляжу и вижу. Свой ты в этом доме. Хозяйку уважил, ларец мой не высмеял, разобрал по чести. За то тебе от меня поклон.

Она и вправду поклонилась мне, легко, одной головой. С бароном мы сошлись через его сердце и общее дело, с Сергеем через его рану, с Настей через секреты, а с детьми через занозу, вывих и латынь. Хозяйка дома оставалась последней крепостью, и нынче крепость эта сама отворила мне ворота.