Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 75 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Ответа не было. Такое впечатление, что господин Званцев затаил на меня обиду. И не простую.

Он злится на что-то. Что-то, о чём я знать не знаю.

И чувствую, скоро это вскроется.

* * *

Из больницы я вышел уже в сумерках, и у ворот меня ждали.

Щегольская коляска на рессорах — лёгкий комфортабельный конный экипаж — стояла у самой обочины, и из неё, приподняв шляпу, мне улыбался Аполлон Гаврилович Жадовский собственной персоной.

Тот самый господин, с которым я спорил на званном ужине. Тот самый, кто должен был выступить в качестве моего врага, а по итогу мы лишь развеселили гостей, отыграв активный спор.

Но увидеть его здесь я никак не ожидал.

— Михайло Алексеич! Какая встреча. Садитесь, подвезу! — воскликнул он. Любимец дворянских вечеров.

— Нам разве по пути, Аполлон Гаврилович?

— С вами нынче по пути всему городу, — он подвинулся, освобождая место. — Вы, сударь, самый занятный человек сезона, а я коллекционирую занятных людей. Садитесь же, не морозьте коллекционера.

Я сел. Отказывать Жадовскому было делом бессмысленным, это я усвоил ещё с того вечера. Коляска тронулась мягко, по богатому.

— Ну-с, — он развернулся ко мне всем корпусом, глаза его блестели в сумерках. — Рассказывайте. Весь город судачит, что вас в субботу на Выборгской стороне лекари ругали. Целым собранием. Слов, говорят, не жалели. Чуть ли не розгами били!

Про розги, разумеется, он шутил. Это распространённая местная присказка. Если кого-то ругают, даже взрослого человека, то порой говорят, будто его порют!

— Пусть судачит, — сухо ответил я.

— А я вот слушаю город и не верю, — он прищурился. — Мне ведь пересказали подробности. Про унтера, которому сапог к вечеру на ногу не лезет. Про наперстянку. Про то, как одно почтенное общество четверть часа глядело в пол. И знаете, что я думаю? Высекли-то там вы, Михайло Алексеич. Вы их высекли, а не наоборот! — воскликнул Аполлон Гаврилович. — Просто они это поймут к Рождеству. А как поймут, так сразу на вас обиду затаят. Учёные люди прощают всё, кроме собственной неправоты. Если поймут, что вы их в такое положение поставили… Ух! Что же будет?

Вот ведь хитрый лис! Жадовский знает то, чего знать не должен. Тот разговор, на котором присутствовал я один и несколько опытных лекарей. Ничего от него не скроешь. Не могу даже предположить, откуда он всё это взял.

— За этим и подвозите? Сказать мне, что меня не простят? — поинтересовался я.

— Помилуйте, это вы и без меня знаете, — он рассмеялся, легко и звонко. — Подвожу я вас, потому что вы мне любопытны до чрезвычайности. Я вам это честно говорю. Хотите верьте, хотите нет. Судите сами. Но вы сами о себе посудите. Как тут слухи не составлять? Приезжает из Москвы гуляка, о котором никто доброго слова не скажет. Проходит полгода, и что же? Гуляка режет людей и они живут, гуляка бьёт меня моим же французским, гуляка ссорит между собой целый госпиталь. А теперь ещё болтают прелюбопытное… — он выдержал паузу, разглядывая меня, — про одного поручика, которого лечит некий молодой лекарь. Тайно-с.

Вот ведь зараза… Неужто это он всем разболтал?

— Болтают многое, — ответил я. — Вопрос только в том, откуда такие вести узнают и зачем распространяют.

— Вы не отпираетесь и не подтверждаете, — Жадовский почти промурлыкал это. — Восхитительно. С вами невозможно скучать, сударь. Другой бы забожился, третий покраснел бы. Вы же глядите на меня как на больного и молчите. За это я вас, пожалуй, и люблю.