Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 121 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Аполлон Гаврилович, — я решил перейти к главному вопросу. — А записку мне не вы прислали? Представившись доброжелателем.

Уж больно много он знает. Не могу это не уточнить.

Жадовский поднял бровь. Удивление его бывает сыгранным. Это же было настоящим, от неожиданности он даже забыл сострить.

— Записку? Я, сударь, записок не пишу. Я приезжаю сам, это куда эффектнее. И потом, помилуйте, какой из меня доброжелатель. Я злопыхатель с добрыми намерениями, это совсем иной жанр. — Он рассмеялся, а затем уже поглядел на меня уже без улыбки. — Стало быть, у вас завёлся доброхот? Поздравляю! И не ломайте голову, кто таков, всё равно не поймёте, так часто бывает в местных кругах. Вы за короткое время вылечили много людей и успели прилично нашуметь.

— Другими словами, теперь у меня больше союзников, чем я думаю? — спросил я.

— И да, и нет. У вас, Михайло Алексеич, глаза и уши в городе появились. Я бы на вашем месте гордился. И на всякий случай побаивался. Ведь многие пытаются казаться доброжелателями, — он поднялся. — Но не все таковыми являются.

И я с ним согласен. Одним из таких «доброжелателей» казался мне сам Жадовский. Странный тип, и расспрашивать его о мотивах нет смысла. Я даже не стал озвучивать этот вопрос. Он мной заинтересован — это факт.

Но что ему нужно?

Остаётся лишь держать ухо востро и ждать, когда он сам покажет свои мотивы.

Аполлон Гаврилович уехал, и как только он отбыл я сразу же отметил для себя, что Жадовский был прав в главном. Перебирать лица бессмысленно, их слишком много. Кто-то из этих многих сидел близко к чужому столу, писал печатными буквами и спарывал пуговицы. И чего он хотел на самом деле, я не знал.

На медицинском поле идёт война. Но на этой войне у меня, выходит, был лазутчик, и я не знал, на кого он служит.

* * *

Отец уезжал в четверг, и в среду вечером они с бароном сидели за наливкой последний раз.

Я сидел с ними третьим, больше слушал. И не зря. Как раз в этот раз мне удалось узнать ответ на вопрос, который меня уже очень давно беспокоил.

— А второй-то твой как, Алексей Петрович? Военный который. Всё собираюсь спросить, да ты о нём молчишь, — произнёс Бутурлин.

Вот! Тот вопрос, который я сам не мог задать отцу. Мой второй брат. Я даже имени его не знаю, а потому не мог вызнать у отца, как обстоят дела у ещё одного Салтыкова.

Не мог же я спросить: «Как там дела у твоего среднего сына?»

Прозвучало бы нелепо.

— Павел, — сказал отец ровно. — Он сейчас Москве. Капитаном при гарнизонном полку. Женат, дети. Служба сытая. Караулы, склады, рекрутские партии.

— Гарнизон, — барон покрутил рюмку. — Что ж. Служба и служба.

— Служба и служба, — согласился отец, но в голосе его промелькнули странные печальные нотки. И чтобы понять их природу я продолжил слушать.

— Зато при жене, при детях, — барон вздохнул в усы. — Мой-то вон где-то в Моравии грязь месит. Пишет, мол, весело им. Веселье их знаю я, сам таким весёлым хаживал… Было дела. Хотя, чего я тебе рассказываю… Ты и сам всё знаешь.

— Твой при деле, Пётр Кузьмич, — сказал отец. — Об его службе тебе перед людьми говорить не совестно.

Барон хмыкнул и спорить не стал, а отец перевёл разговор на Андрея.

Тут-то я всё сразу же и понял. Вот почему отец чаще вспоминает старшего сына, трудящегося в качестве чиновника.