Книга Второй шанс для Лекаря. Том 1, страница 145 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И получить с этого пользу.

— Погляди, — сказал я и развёл руки. — Стою перед тобой, из города не бегу. В срок приду сам, куда сказано. Слово дворянина. А хозяину своему передай вот что. Разговор у нас с ним выйдет не о том, о чём он думает. Пусть готовится слушать.

— Ишь ты, — незнакомец усмехнулся одной стороной рта, той, где не было шрама. — Смелый стал. А месяц назад, сказывают, тише воды был.

— Месяц назад я много чего не знал, — я шагнул ближе, и теперь фонарь освещал его лицо сполна. — А нынче знаю. И про твоего хозяина. И про тебя, любезный, кое-что знаю, чего ты сам не знаешь.

— Это чего же? — он прищурился.

Я глядел на него ещё мгновение. Кожа с восковой желтизной, грязно-жёлтые белки, мешки под глазами, тонкая паутинка лопнувших жилок по скулам. И дыхание, которое я чуял с трёх шагов, тяжёлое, с приторной гнильцой. Печень. Сдавала она у него всерьёз.

— А то, что нутро у тебя гниёт, — сказал я буднично, как говорю больным в палате. — Печень садится. Желтизну свою в зеркале видал? Мешки под глазами? По ночам чешешься, а к вечеру ноги пухнут, что колоды. Года два тебе сроку, коли пить не бросишь. Может, и того меньше.

Усмешка сползла с его лица медленно. Люди его ремесла звериным чутьём чуют, когда их видят насквозь, и не любят этого пуще ножа. А я бил наверняка, потому что таких печёночных лиц перевидал за жизнь сотни, и все они по ночам чесались и все прятали от себя утреннюю желтизну в глазах.

Да, хоть я и проработал большую часть жизни нейрохирургом, но это не отменяло того, что мне приходилось сталкиваться и с другими пациентами. Было дело, и терапевтом трудился. И за невролога работал. Всякое бывало!

Другими словами, прошли через меня все возможные больные. Ориентируюсь я в разных направлениях.

— Ты… почём знаешь про ноги? — глухо спросил он.

— Я лекарь. Моё ремесло знать.

Он помолчал. Пожевал губами, глянул вбок, а затем, понизив голос, всё же задал беспокоящий его вопрос.

— А поправить это… можно? Ну, нутро.

Клюнуло. Тревога о собственной шкуре развязывает языки лучше любых веществ, и я на этом строил не один трудный разговор.

— Смотря как живёшь, — сказал я. — Отвечай, коли спрашиваю. Вино всякий день?

— Всякий, — нехотя признал он. — Служба такая.

— Столуешься где, при хозяине?

— При нём. Кухня общая, нас при нём трое ходит, всех и кормит.

Трое. Я задал ещё два вопроса, про сон и про то, давно ли темнеет в глазах, и между делом уложил услышанное на полочку. Сам хозяин, да трое при нём. Стало быть, в трактире надо ждать четверых, и я теперь знал это от него самого.

— Худо живёшь, — подвёл я итог. — Вино брось вовсе, ешь кислое да квашеное, на ночь жрать переставай. Остальное скажу при встрече, коли доживём оба до разговора.

Я отступил на шаг, показывая, что разговор заканчиваю. И напоследок всё же добавил:

— Приду в срок, как уговорено. И хозяину передай слово в слово. Разговор будет не о том, о чём он думает.

Он постоял ещё, смерил меня взглядом с головы до ног, будто заново прикидывая на вес. Потом сплюнул под ноги, повернулся и растворился в темноте так же беззвучно, как пришёл.

В сенях меня ждал Гриша. В одной руке огарок, в другой… Я не сразу и разглядел. Кочерга!

— Это ты с ней на что собрался? — спросил я.

— Дык… — он спрятал кочергу за спину, засопел. — Мало ли, барин. Вас бы тронул кто…