Книга Дважды кажется окажется, страница 39 – Елена Рыкова

— К тису нам ещё надо сходить, возможно, – ответила старуха. – К месту, где росло дерево, в котором заточён Балам был.

Тима огляделся. Детская площадка: качели заржавели, у карусели нет половины сидушек, по краям трава. Соловью по пояс.

Он подошёл к карусели. Присмотрелся. Следы разлома были повсюду. Карусель эта была и тут, и там. Тима слегка толкнул ближайшую сидушку. Раздался скрип.

— То есть ещё и звук, – сказал он вслух, – усиливал.

Он знал эти вибрации. Именно такие истончали мембрану, позволяя двусторонникам проникать за барабанную перепонку.

— Свистулька у неё была, – вспомнила старуха. – То ли птица, то ли рыба, не разберёшь.

Так вот кому подарок ворокота достался.

— Знакомая финтифлюшка. – Соловей посмотрел на Зейнеп. – Ваша двусторонница была весьма подготовлена, бабушка. И оказалась в Крыму так кстати – как раз там, где по ту сторону жил её брат.

— Прикипела я к ней, – Зейнеп уселась на качели и одну за другой вставляла затычки в уши, – потому и верю. Случайно она. А свистулька у неё с рождения была. Отцовская, что ли.

Песочница посреди этой темени белела беззубой пастью, длинным носом вверх от неё тянулась вытоптанная тропка, по обе стороны от которой лежали пустыми глазницами камни. Детская площадка скалилась на него. Соловей отвернулся:

— Готова?

Зейнеп кивнула.

Он начал свистеть тихо, чтобы предупредить зверей. Животные во все времена отлично его понимали.

Подождал немного, дал им время укрыться. От тишины заложило уши. В Тиме росло предвкушение. Оно накатывало постепенно, неудержимое, как цунами. Он вобрал в лёгкие побольше воздуха и начал. Свист повис над детской площадкой, как выпущенный на волю невидимый монстр, и бросился крушить всё вокруг. Полетели ветки, накренилась карусель, закрутился смерчем проросший корнями песок в песочнице, застонал вдали лес. Краем глаза Соловей увидел, что старуха сползла с качелей, которые теперь опасно раскачивались, будто готовились срубить чью-то голову с плеч, и легла на землю.

Следы разлома зарастали, как ссадины на ускоренной съёмке, оставляя рубцы. Но и эти рубцы быстро исчезали один за другим. Два мира, склеившиеся здесь своими мембранами, медленно отрезало друг от друга лезвие его свиста.

9

Тима закончил и глянул на старуху: та лежала на животе под остановившимися качелями. Голова неестественно свёрнута. Безжизненное лицо таращилось на него. Тима перекрестил перед собой руки, стараясь попасть в поле её зрения: всё! Я досвистел! Затычки можно вынимать! Зейнеп не мигала.

— Ты вообще жива? – проворчал он. Остро не хватало Столаса. Этот дурень мог бы сейчас сесть ей на плечо, ласково куснуть за ухо и пробурчать какую-нибудь остроту.

— Аааарх!!! – она дёрнулась так внезапно, что Тима отскочил, больно ударившись о поверженную карусельку.

Зейнеп открыла и закрыла рот, разминая лицо.

— Дни мои как скогсры сочтены. Скоро, совсем скоро стану я деревом и успокоюсь.

— Да ладно тебе, бабуль. Ещё всех нас переживёшь.

— Тебя переживёшь, – прошелестела она. – Помоги мне подняться. Другие разломы зарастить надо.

Они побывали возле тиса, в развалинах спортивного лагеря, около Медведь-горы. Двусторонники знатно наследили на полуострове.

Рассвет встречали на скамейке под листьями-опахалами. Перед ними лежал галечный пляж. Камушки в утреннем свете казались стальными. Соль и брызги долетали до лиц. Соловей крылами размахнул руки, ногу широко закинул на ногу, дышал ровно и спокойно.