Книга Обреченный венец, страница 27 – Елизавета Дворецкая

Об иных событиях вспоминать никто не любит. При детях о них не говорят. Но сейчас, помня, что в порубе лежит на соломе, между жизнью и смертью, один из пострадавшего рода, Святослав понял: нельзя дочерей держать в неведении всегда. Когда-нибудь они все равно на это горе наткнутся, как на косу, зарытую в сено, и как бы не покалечились по неведению.

— Лет сорок тому, – начал Святослав, не скрывая неохоты, – призвали князья рязанские, Глеб и Константин Владимировичи, князей суздальских и владимирских в Плечеев, на совет о мире. В ратном поле не дал бог рязанцам счастья, вот их бес и надоумил: хотим, дескать, помириться с вами, мы ж все Рюриковичи одних дедов внуки, все от Владимира Крестителя род ведем. Обещали от волостей суздальских отступиться, лишь бы им дали мир. Сидели в полевом стане, в шатрах, ниже Плечеева по Оке. Плечеевым владел тогда Роман Глебович, женатый на Феофании Ростиславне. На пиру, как все напились, ворвались отроки рязанские и суздальских князей с ближними дружинами перебили. Погиб там Ростислав владимирский и с ним сын его Всеволод, отрок. На месте смерти их Феофания поставила сперва церковь Святого Георгия – ее брат Всеволод по-крещеному был Георгий. А потом монастырь, и в нем первой игуменьей стала ее мать, княгиня Ростиславова Анна. Так этот монастырь и зовется: Георгиевский на Избоище. А Феофания весь род рязанский ненавидит, оттого и мужа, и сына, и внуков посылает против нас воевать. Она была мужа моложе, говорят, лет на пятнадцать, а с самой свадьбы так его в руки забрала, он у нее пикнуть не смел. Все по ее воле делал. Через ту вражду и погиб: в походе простудился и сгорел, даже до места не дойдя. И сын ее единственный, Глеб Романович, недолго пожил. Она осталась с двумя внуками на руках, Романом и Всеволодом. Сама их воспитала, они ее как мать почитают и из ее воли не выходят. Давно бы уж я с ними помирился, да бабка скорее кости сложит, чем позволит. Вот ведь упрямая клюшка! – в сердцах бросил Святослав. – Мужа сгубила, сына потеряла, вот могла бы и внука старшего лишиться. Попади та стрела не в коня, а самому Роману в бок, или задави его конь насмерть, сейчас бы тело мертвое к ней в Плечеев отослали.

— Она бы и второго внука мстить снарядила, – неодобрительно добавила княгиня Варвара. – Она кремень-баба: что не по ней, нипочем не смирится.

— Видно, так. И раз уж нет им от бога благословения, и последнего бы лишилась, осталась бы одна на пепелище, как ворона. Ох и упрямая же! – повторил Святослав.

— Нету ей, видать, счастья, – сказала боярыня Евланья. – И родом знатна, и умна, и собой, говорят, была недурна. Мой отец еще в молодых годах видел ее. А ни себе, ни людям счастья не дает. Гордыни в ней много. Ей бы, по стариковскому делу, давно в монастырь идти, бога молить о грехах своих, а она вишь, все воевать тянется. Внуков изведет, сама на́ конь сядет и в поле поскачет!

Четыре девушки невольно фыркнули от смеха, вообразив это несуразное зрелище: старая старуха под шеломом и в седле, с саблей в руке скачущая по чисту полю.

— Экая поляница! – прошептала Апраксе сестра Лаля.

Даже Лаля, младшая, была смущена и подавлена известием, что ее деды так подло обошлись с суздальскими князьями и их союзниками. Тень того позора они ощущали на себе, как брызги грязи, как дурной запах.