Книга Обреченный венец, страница 26 – Елизавета Дворецкая

— И где он? – нетерпеливо воскликнула Лаля, самая младшая. – В погребах глубоких? И он теперь будет там сидеть всегда? Тридцать лет и три года, как Илья Муромец?

— Не покорится мне – будет сидеть тридцать лет, – сурово ответил Святослав. – Пусть-ка бабка его приезжает, кланяется.

— Кто у них там дома-то остался, в Плечееве? – спросила боярыня Евланья, крестная Марии и Апраксы. – Не одна же бабка.

— Да почитай что и одна. Вроде есть у Романа младший брат, да тот совсем отрок, в походы не ходит. Выкуп взять – на волю отпустить, а он на другое лето опять на меня полки соберет.

— Возьми с него клятву крестную, чтобы не собирал, – посоветовала княгиня Варвара.

— Это дело ненадежное. Может, сам не станет против меня воевать, а брата пошлет. Да и клятва тоже… будто не бывало, что нарушали их?

Святослав подавил вздох: он и сам не знал, что делать с пленником. Он был не настолько жесток, чтобы желать тому смерти и тем более ей способствовать, но отпустить его означало приготовить себе новые беды. Даже жалел в глубине души, что Роман плечеевский не пал в сражении, – не было бы заботы.

— А все же жалко его, – помолчав, вздохнула боярыня Евланья. – Молодой ведь, вроде даже неженатый. Вот бабке-то его, Феофании, горе будет, говорят, он ей первый свет в окошке. Она их с братом вместо матери воспитала, женить вот только не успела.

Дочери, занятые шитьем в своем углу материной горницы, искоса переглянулись и с любопытством воззрились на родителей.

— Ишь, уже уши навострили! – Святослав усмехнулся. – Нет, деточки, тут вам жениха не ждать. Бабка его и раньше бы лучше умерла, чем с нами породнилась, а теперь и вовсе.

— Почему же, батюшка? – спросила Апракса.

— Плечеевского избоища она рязанским князьям, Владимировичам, вовек не простит.

— А что за избоище? – спросила Мария.

Святослав оглядел четыре обращенных к нему лица дочерей, румяных и миловидных, как полевые цветы. Дочерей князь Святослав любил, с тайной тревогой думал, что уже совсем скоро придется раздать их замуж, а будут ли мужья любить их, как должно? Как он любил Варвару, с юности наученный, что муж всегда должен быть на стороне жены, раз уж бог ему ее вручил. И простым-то людям не всегда по силам исполнять этот завет, а у князей на обычные домашние неурядицы накладывается порой старая родовая вражда.

Вот они сидят в ряд, как жемчужины в ларце: Мария, Апраксинья, Варвара-меньшая, и самая младшая, Евлалия, двенадцати лет, с минувшей весны она тоже носит девичий венец. Два сына умерли совсем маленькими, не подстриженными в первый раз, на конь не посаженными^[18], а теперь уж едва ли бог пошлет Варваре еще детей. Зато дочери, все четыре, – загляденье. Красавица Мария, с ее темными бровями, яркими губами маленького рта и царственным видом, по всеобщему убеждению, уродилась в Феофанию Музалон, княгиню греческую и тмутороканскую, чья кровь в ней текла. Варя-младшая была точным слепком с матери, причем с самого рождения, потому ее и окрестили тем же именем. Евлалия, младшая, красотой уступала всем сестрам, но ее это не заботило, и она, веселая и задорная, была любима не менее Марии. Апракса, с ее чуть желтоватой смуглостью лица, светло-русой косой, тонкими бровями и светло-серыми льдистыми глазами, была не похожа ни на кого в семье, но отличалась спокойным и твердым нравом, на ее благоразумие всегда можно было положиться. Ее высокий овальный лоб казался дорогим ларцом, в котором прячутся сокровища мысли, упорный дух искрится в глазах-самоцветах. Иной раз Святослав думал, что вторая дочь, пожалуй, скорее в Троицкий девичий монастырь запросится, чем замуж. Так что же – он не стал бы ее удерживать, и через несколько лет она, с ее умом и знатностью, стала бы матерью-игуменьей.