Книга Утаенный меч, страница 96 – Елизавета Дворецкая

— Чего не понимаю, ты мне подскажешь. Ты же у меня умница, истинная княгиня, всем премудростям обучена, да?

Ильян бережно укладывал Апраксу на постель и принимался целовать. Его любовный пыл был подстать молодому новобрачному, и то, что Апракса не блистала красотой – худая, бледная, быстро устающая даже от простого разговора, – его ничуть не расхолаживало. В каждом его взгляде на Апраксу была любовь, в каждом слове нежность, в каждом касании – неистощимая страсть. Страсть, слишком жгучая для того ветхого сосуда, в который превратилась Апракса. Уже два-три раза в его объятиях ее накрывала горячая вспышка, она теряла сознание и до утра лежала в беспамятстве, а при свете дня приходила в себя медленно и с трудом. Но она не желала думать, к чему все это их приведет – и в опочивальне, и в престольной палате. Ее уносила огненная река, которой она не могла и не хотела противиться. У нее был только Ильян. Образ прежнего мужа, настоящего Романа, ушел во тьму забвения и не тревожил ее.

Одно огорчало плечеевцев: князев брат, Всеволод, в этих увеселениях не участвовал и даже не выходил из своей горницы. Лексана рассказывала, что здоровье его не так уж худо, – легкая лихорадка. Хуже было другое: красные пятна, похожие на ожог, никак не сходили с кожи. Они пылали на лице, на шее, на груди, на правой руке, – там, куда упали капли змиевой крови, – и никакие средства не помогали их свести, только облегчали жжение. В придачу они начали шелушиться; если Всеволод расчесывал их, появлялись кровавые язвочки. Всеволод знал, что с юности был хорош собой, привык к восхищенным взглядам девок, а то и женщин старше себя. Он никогда бы в этом не признался, но мысль об уродливых красных пятнах на лице весьма его мучила, и он стыдился показаться на люди.

К нему приходил дьякон Арефа с кандией из собора и кропил святой водой. Привозили деда Фларя: тот шептал «сильное слово» себе в горсть и стучал посохом по полу. Зазвали Сенчу с Дровяной улицы, тот бормотал свое «слово» и ножом чертил крест у Всеволода над головой. Приходила старая Рагуилова матушка, водила по лицу Всеволода сырым куриным, чисто белым яйцом, шептала что-то, подложив под ноги топор, что необходимо ведунам, кто растерял от старости все зубы.

Вивея привела бабу Оксенью с Воеводской улицы – та славилась как повитуха и хорошо лечила детей.

— Где дитя-то? – недоуменно оглянулась Оксенья, очутившись во Всеволодовой горнице.

— Я дитя, – заранее безнадежно ответил Всеволод.

Баба Оксенья оглядела его, примериваясь по привычке, но брать на руки не стала, а подумала и велела:

— Краснота у тебя где? На лице? Вот хорошо – голову в печь суй.

— Чего? – Всеволод вспомнил свои шутки о том, что его скоро зажарят.

— Голову в печь! А я буду слово молвить.

Вздохнув, Всеволод засунул голову в устье, а баба Оксенья стала бормотать, расхаживая вокруг него посолонь:

— Вот тебе дым, вот тебе дым курчавый, унеси лихую болесть, сухоту и красноту, с белого тела, с ясных очей…

Боярин Неженец привел Маисью, свою домашнюю знахарку. Та велела подать большое корыто с водой, положила в каждый угол по узелку с травами, нашептала, велела умываться на утренней заре и на вечерней, выкликая каждую по имени, – и так три дня. Но ни травы, ни шепотки, ни зори Марья, Марьяна и Макарида не помогали.