Книга Утаенный меч, страница 80 – Елизавета Дворецкая

— Ну, нынче-то они еще не придут, чего же мне бежать? Не тревожься, желанная моя, меня не так легко взять!

Он жадно поцеловал ее, не слушая возражений, подхватил на руки и понес к лежанке. Смертельная опасность и испуг Апраксы его только пуще раззадорили. Она же сегодня не могла забыться: хоть и велела крепко запереть двери и никому не отворять, все прислушивалась, не начнется ли опять стук в сенях. Воодушевленные обретением меча и подогретые медовой брагой, отважные витязи могли и не дождаться, попытать удачу в эту же ночь. Раньше их отпугивало пламя на косяках, но, с мечом Георгия, они не погнушаются и дверь выломать.

Но никто не потревожил княгиню и змия: за густым снегом и метелью отроки-дозорные не увидели, как живая молния проскользнула к терему.

— Не приходи больше! – молила Апракса, на исходе ночи выпроваживая Ильяна. – Нельзя!

— Ты разлюбила меня? – Ильян взял ее лицо в ладони.

Было темно, но свет Ильяновых глаз освещал его прекрасные черты. Апракса вглядывалась в это скуластое лицо, нос с горбинкой, яркие губы, серовато-зеленые глаза под темными бровями, полные любви и нежности, и сердце в ней заходилось от счастья и боли. Совсем другой любви она ждала когда-то в девушках, но теперь думала: все ею пережитое – не слишком большая цена за счастье знать Ильяна.

— Ты – все счастье мое, вся моя любовь, – прошептала она. – Другой у меня не было и не будет.

— Пока ты меня любишь, я тебя не покину. И не бойся за меня. Желают твои витязи битвы со змием – будет им битва. Как-нибудь зазови Романа к себе и кликни меня. Увидишь, что будет.

Ильян улыбнулся, по его белым зубам скользнуло пламя. Апракса хотела возразить, но он поцеловал ее, и это пламя пронзило ее насквозь: в жаркой вспышке растаяла память, и Апракса обмякла.

Ловко подхватив Апраксу на руки, Ильян бережно опустил ее на постель. Поправил косы, погладил по щеке – и растаял в облаке огненных искр.

* * *

Падал легкий снег, следы лошади с санями уже занесло, и, не знай Елеса так хорошо окрестностей заимки, могла бы заблудиться. Когда рассвело, они с Ильяном запрягли лошадь и поехали за дровами – искать подходящий сухостой. Вся семья так и жила в лесу: Агнея ухаживала за Ермолаем, Ильян и Елеса занимались хозяйством. К исходу третьей недели Ермолай заметно поправился – все-таки он, рожденный зверем, получил двойной запас жизненных сил. Его раны закрылись, лихорадка отошла, он уже достаточно владел собой, чтобы не оборачиваться волком, едва стемнеет. С лица его повязки сняли, но, расцвеченное тремя багровыми, рваными шрамами, оно выглядело так, что даже у Елесы по спине бежали мурашки. Всю жизнь она была привязана к отцу, но теперь, узнав правду, стала опасаться – и его, и самой себя. Шутка ли – узнать, что в тебе четверть волчьей крови, если не половина! Ермолай сделался более обычного угрюм и молчалив, а если произносил несколько слов, то в них слышалось рычание. Он уже вставал, ел у стола и даже выходил из избы, чтобы присесть на завалинку и посмотреть на заснеженный лес. Заметно хромал и опирался на костыль, оставшийся от старца Еразма: белая волчица вырвала у него кусок из бедра. Глаза у него при взгляде на чащу делались совсем волчьи, и Елеса не шутя опасалась, что после этого происшествия волчья часть Ермолаева существа потеснит человеческую. Во сне он ворчал, рычал и щелкал зубами, так что даже у жены и дочери, привычных к нему, холодело в груди. Что если волк в нем одолеет человека и этот волк не узнает свою семью? Ермолай уже достаточно окреп, чтобы сесть на сани и выдержать дорогу до Милова, но Агнея с Елесой, как ни хотелось им вернуться домой, не решались везти такого Ермолая к людям. Что, если он в селе примется ночью бродить под оконцами в волчьей шкуре? Пока он не оправился полностью, его истинная сущность уж слишком била в глаза.