Онлайн книга «Утаенный меч»
|
В то же время, когда Лексана была у Елесы, Вивея, обиженная после сурового разговора с братом, приняла у себя Наталью и Окулину. Немного опомнившись, боярыни жаждали разобраться, что же видели и что все это значило. Вышло у них, что Ваула Волчий Сват – не только оборотень, но и отец Ермолая, а значит, дед Елесы – он же сам пенял, что его не позвали на блины. — А ее он в зайца превратил! – уверяла Окулина. – Я вот этими глазами видела: как он на нее прыгнул, она зайцем стала и назад порскнула. — Зачем же? — Да чтобы сподручнее проглотить ее было! Целую бабу поди еще проглоти, а заяц-то ему на один укус! — Что же не проглотил? — Не успел. Князь ему голову снес. А как снес, так потемнело все, а как посветлело – зайца нет, а она сидит! — А в заячьем образе бес является! — Это какой там еще бес-то был? — Да княгиня сама – бес! И дед у нее такой же, и отец, и сама она – бесовка! — Отец Клавдий в Милово поехал. Небось родителям ее проклятье от владыки повез. — Да коли ее родителей владыка проклянет, ее саму, что ли, нет? — И ее проклянет, и на князя нашего... – Окулина сделала страшные глаза, – проклятье падет, и прахом пойдет вся земля наша! — Охти, как нас бог не милует! — Да за что? — Мы-то не виноваты, а через бесовку эту погибнем все! Наши души все она сгубит! Ближе к вечеру со всех сторон к Плечееву потянулись длинные вереницы саней. Каждое село, каждая деревня составляли целые санные поезда: каждый хозяин, имевший лошадь, запрягал ее, сажал домочадцев, одни сани сцепляли с другими, и цепь из десятков саней тянулась из одной деревни в другую. Лошади шли шагом, седоки дудели в рожки, звенели бубнами, бабы и девки плясали вдоль пути медленно идущих саней, потом опять забирались на какие-нибудь – так всем миром переезжали из старого лета в новое. Началось это катание с самого утра, и к сумеркам все стали съезжаться к высокому бугру возле стольного города. Каждая деревня везла своего «Костригу» – сноп, связанные из собранной по дворам соломы. Как водится, выхвалялись друг перед другом, у кого Костирига толще и внушительнее, иные для пущей важности подпоясывали его цветным поясом, другие делали ему длинную бороду в знак его старости и готовности к смерти. Надевали на Костригу старую драную рубаху, нахлобучивали рваную шапку. Все эти красавцы съезжались в одно место, а здесь их связывали между собой, делая одного громадного Костригу. К приходу тьмы берег Оки походил на часть темного света, загадочного и пугающего. Сколько хватало глаз, теснились лошади, сани, толпились люди. Везде горели огни факелов и костров, дети бегали с горящими лучинами, рисовали ими в темном воздухе маленьких огненных змиев. На самом высоком месте, в окружении костров, дающих яркий свет, стоял князь Всеволод с женой и ближниками. Самого увесистого Костригу, обмазанного смолой, подняли на толстый высокий шест. Всеволод взял в руки лук, отроки подали ему стрелу, обмотанную просмоленной горящей паклей. Старая Рагуилова матушка причитала перед чучелом, прощаясь с Костиригой, как со всяким умершим, кому на прощание надо воздать честь: Ты скажи, Кострига-батюшка, Нам изведай, красно солнышко, Уж куда ты снаряжаешься, Уж куда ты сокрушаешься? У тя платьица не здешнии, И обуточка не прежняя. |