Книга Утаенный меч, страница 165 – Елизавета Дворецкая

— Мало один раз убить того беса старого, Ваулу, – сказала она Всеволоду, – но что ты его жизни поганой конец положил, за то кланяюсь тебе! Одно жаль, что сорок лет назад никто его не прикончил, пока он жизнь мою не загубил. Ради этого одного стоило меч Георгиев из-под земли тащить!

— Да уж, нашел наконец тот меч зверя себе по зубам... – пробормотал Всеволод, отгоняя мысли о Романе.

— Как вы там? – сочувственно спросила Елеса.

— Ахромеич из Вивеи вытряс правду – это она старого беса сюда зазвала. Очень ей обидно было, что с рубашками не взошло у нее. Хотела не мытьем, так катаньем одолеть. Ну вот и дозвалась, что и сама теперь не рада.

— А с Ахромеичем вы как? – с любопытством спросил Всеволод, понимая, что для Лексаны с Иерофеем откровения Ваулы были не меньшим потрясением, чем для него самого.

— Что я сделаю с дурнем старым? – горько ответила Лексана. – Сорок лет ведь вместе прожито, внучек пора замуж выдавать. Но кабы я тогда знала, что это он Виряя сгубил... Убила бы, не пожалела! Три раза он ко мне сватался, да я за него не шла, Виряя любила. После той свадьбы... только и жила, что надеялась, воротится он когда-нибудь. Да напрасно. А Ерошка опять посватался, я и подумала: Виряя не воротить, а жить-то как-то надо. Вот и пошла. Кабы знать, что он от любви совсем ума лишился и по колдунам пошел...

Елеса обняла ее. Невольно подумала о своих родителях: одного жениха любовь превратила в волка, другого сделала человеком. Не зря иные страстную любовь считают наведенным безумием, порчей. Но порча она или нет – видно по ее плодам. Иерофею и Лексане досталась именно такая, но узнала боярыня об этом сорок лет спустя.

— Елеся... – Лексана отстранилась и ласково взглянула ей в лицо. – Волк Виряй или человек, я всю жизнь его любила. Ты – внучка его, пусть к тебе в бабки и волчица затесалась. – Лексана засмеялась, а из глаз потекли слезы. – Но ты мне все равно что родная. В тебе его кровь. Считай меня за родню теперь, а я уж от тебя не отступлюсь.

Елеса обняла ее, тоже чувствуя на глазах слезы. Такой любви она хотела бы – не гаснущей за сорок лет и равнодушной к облику любимого. В благодарность она могла поведать Лексане кое-что о лесной жизни Виряя: как он сначала сам приходил к старцу Еразму – хотелось, видать, человеческую речь послушать, а может, и надеялся, что святой старец сумеет чары снять. Как потом принес ему своего человеческого ребенка, единственного в помете, кто унаследовал облик, утраченный отцом. Лексана слушала, снова плакала, снова радовалась, гладила лоб Елесы и говорила, что лоб и глаза у нее, как у Виряя. Дивилась, что не разглядела раньше: мол, видела что-то знакомое, но кому бы пришло на ум искать сходство между давно сгинувшим женихом и незнакомой крестьянской девкой? И так они проговорили до сумерек, пока не пришло время отправляться «жечь Костригу».

Тело старого колдуна и волчью его голову Всеволод еще вчера велел вывезти из города и спалить где-нибудь в овраге, а пепел под лед спустить. Слухи о замятне в тот же день дошли до Владычного двора. Посовещавшись со своими ближниками, владыка Василий решил разведать дело получше и на другой день отправил в Милово отца Клавдия. Тот приехал к отцу Ираклиду, который, наверное, один из всего села сидел дома, когда прочие катались на лошадях по соседним деревням, чтобы вечером собраться на самой высокой горе жечь Костригу. Радуясь, что никто не мешает, отец Клавдий стал выведывать: что известно в селе о Ермолае, о его родне? Видал ли кто его родителей? Отец Ираклид, обиженный на незаслуженное счастье Елесы, выложил все: что и родители Агнеи были колдуны, и что мужа себе она взяла невесть где, и со дня венчания Ермолая в церкви больше не видали. Отец Клавдий не стал рассказывать, что, статочно, Ермолай родился в волчьем логове, но не услышал ничего, что этому противоречило бы.