Книга Утаенный меч, страница 126 – Елизавета Дворецкая

— Да я… правду сказать, не очень-то надеялась. Что́ закваска – она у всякой бабы есть, да всякая не излечит. Видно, свет мой, тут дело не в лекарстве, а в лекарке.

Лексана помолчала и добавила:

— Надо, свет мой желанный, опять в Милово посылать. К этой… Агнее. Вивея мне про нее рассказала. Она ее двадцать лет знает.

— Богдалец говорил, ту закваску ему дала не старуха, а девка молодая.

— Так пусть опять съездит. Тут десяти верст не будет, да?

Всеволод не ответил. Лексана говорила дело, но она не знала того, о чем он сейчас вспомнил. Та мудрая девка в уплату за леченье хотела его в мужья. Мысль об этом вызывала у Всеволода снисходительную горькую усмешку: умная лекарка делала глупость, как малое дитя, что тянется к яркой игрушке, а уж он-то сейчас что за сокровище! Братоубийца, хоть и невольный, изуродованный хворью, только что отодвинул в сторону мечты сигануть в прорубь, засунув за пазуху камень потяжелее. И еще неизвестно, как все пережитое скажется на его судьбе.

Но миловская девка упрямилась, дары, которыми он пытался с ней расплатиться, отослала назад, все до последнего перстенька. Выходит, за лечение он ей вовсе не заплатил – не оттого ли хворь воротилась? Может, поэтому он опять превратился в «маков цвет», а не потому, что бог отметил его Каиновой печатью? Если бы бог его обличил, то лечись хоть птичьим молоком и молодильными яблоками – не поможет. Но раз Феофания признала свою вину, а владыка Василий разрешил ему не считать себя братоубийцей, то, статочно, надежда избавиться от хвори еще есть. Но захочет ли миловская девка снова дать ему закваски в горшочке?

— А тебе, мой свет, самому теперь надобно о женитьбе думать, – сказала Лексана, и Всеволод вздрогнул: так ее слова шли вразрез с его мыслями, хотя вроде бы были о том же. – На столе женатому надо быть, хозяйка в доме нужна, а ты уж не отрок юный. И тестя надо выбрать хорошего, чтобы подсобил, если что.

Она была права: владения отрока, без близкой родни и поддержки, многим родовитым мужам покажутся легкой добычей, а за правами дело не станет, все ведь родня, все Рюрикова корня. Еще передерутся, и все будет, как Феофания предсказала: разор и пепелища. Оживая понемногу, Всеволод затосковал: много лет в их семье было три человека, потом с Апраксой стало четыре, а теперь он остался один-одинешенек. Другого брата негде взять, но добрая жена снова сделает дом теплым гнездом.

— Пройдут сорочины – соберем лучших мужей, будем совет держать, пусть подскажут, к кому свататься.

— Свет мой, – сочувственно начала Лексана, – да ведь до тех пор тебе бы… цвести-то перестать.

— Скажи девкам, чтобы Богдальца позвали.

Богдалец пришел и тихо отдал поклон. Всеволод сразу отметил: сегодня тот особенно задумчив, но уже не так убит горем, как раньше, а как-то по-новому светел. В последние дни Всеволода немного брала оторопь в присутствии этого смиренного отрока; от одного взгляда его печальных голубых глаз накатывал страх божий и желание молить о милосердии.

— Спасибо, что позвал, княже. Я и сам хотел тебе поклониться на прощание. Будь с тобою бог, а я отхожу от места сего.

Всеволод этого не ждал, но не очень удивился: Богдалец потерял и Романа, и Феофанию, которым так преданно служил, а на княжьем дворе теперь было невесело. Зато огорчился: вот и еще один надежный друг его покидает!