Книга Утаенный меч, страница 125 – Елизавета Дворецкая

Голос старухи еще понизился: сейчас ей сделалось ясно, как мало была виновата в чем-либо Апракса и какое великое зло она сотворила смелой молодой деве, что хотела растворить старую вражду в своей любви. Всеволод хмурился от тревоги и усилия не упустить ни одного слова.

— Я из мира ухожу, буду наши грехи замаливать – и мой, и Романа, и твой. И Апраксы. Я ее душу погубила, мне и отмаливать. А ты на столе останешься, чтобы все труды мои и дедов твоих прахом не пошли. Такой мой тебе наказ и последнее слово. Ты уж не дитя, тебе присмотра больше не надобно. Много я взяла на себя, гордыня меня одолела и злоба, за то я свою кару приму. А ты уж сам управляйся, на свой разум надейся, но и советом добрым не пренебрегай. И вот что скажу: выбирай жену с разумением, а как сыщешь, живи с ней в любви. Что бы ни случилось – будь за нее, чтобы она за тобой – как за стеной каменной. Тогда не будет дороги змию к сердцу твоему.

Старуха замолчала. Всеволод еще подождал, потом поднял голову и вгляделся в ее лицо. Потрясенный открытием, что корень бед вырастила Феофания, он растерял все свои прежние доводы. Но мужество и силы для покаяния сохраняли за старой княгиней право на его уважение.

— Благослови, госпожа… – севшим от волнения голосом прошептал он, еще не зная, как поступит.

— Благословение Господа Бога… – Старая княгиня едва шевелила губами, и Всеволод больше угадал, чем разобрал знакомые слова. – И Спаса нашего Иисуса Христа на рабе Божием Всеволоде… Ступай.

Всеволод медленно вышел из бабкиных горниц и остановился в верхних сенях. В теремах, где он с детства знал каждый закоулок, теперь не мог решить, куда идти. Каждый следующий шаг стал бы шагом в новую жизнь. Прежняя жизнь князей плечеевских уходила в прошлое. И в этой новой жизни он оставался один…

— Ну, как?

Всеволод поднял голову навстречу вошедшей Лексане, и она переменилась в лице. Оба они без слов получили ответ каждый на свой вопрос.

— Как маков цвет цвету, да? Не отрок, а цветочек лазоревый?

В глазах, в голосе Всеволода было насмешливое равнодушие. Тосковать и стремиться в иноки он перестал, но к собственному благополучию стал безразличен. На другой день после того разговора Феофания уехала в Георгиевский монастырь, и на днях отец Клавдий сообщил, что она приняла постриг и теперь зовется инокиня Феодулия. Недавно прошли девятины по Роману и Апраксе, и уже назначено было вокняжение Всеволода Глебовича: покрывание его княжьей шапкой, пиры и богослужения. Поговаривали, что дождаться бы сороковин, но сороковины приходились прямо перед Великим постом, и пришлось бы откладывать снова. А держать княжий стол пустым, имея в наследниках неженатого парня, и сами бояре плечеевские считали неразумным. Но ближники Всеволода понимали и другое: с таким лицом, на котором горит огнем змиево проклятье, не восходят на престол отцов и дедов.

Сегодня Лексана сходила на поварню, взяла там хлебной ржаной закваски, отослала к деду Фларю пошептать и сама намазала Всеволодовы пятна. Потом он сходил в баню, но, когда вернулся и остыл, пятна были на прежнем месте.

Вздохнув всей глубиной души, Лексана села. После отъезда Феофании она чувствовала себя единственной, кто мог по-матерински позаботиться о Всеволоде, но одной заботливости тут было мало.