Книга Двойной капкан, страница 70 – Villa Orient

— Я так долго тебя искал.

Она удивилась и улыбнулась сквозь слёзы.

— Совсем недолго. Сколько прошло времени? Меньше суток?

Она ждала меня, хотела, чтобы я пришёл. Это было лучшее признание её чувств, какое только может быть.

— Нет, всю жизнь.

— Это ещё не конец, Тахир. У нас вся жизнь впереди.

Я хотел хотя бы сейчас, на самом пороге услышать её ответ.

— Ты подумала? — Горло как будто песком засыпало, голос звучал хрипло.

— Тише, не напрягайся. Да, подумала. Мой ответ — да.

Она не виляет, не набивает себе цену. У неё будет жизнь. Я всё-таки спас её из ситуации, в которую она попала из-за нашей семьи. Она меня простила и полюбила. Ей будет тяжело теперь меня забыть, но она справится. Хоть что-то в жизни я сделал правильно и хорошо, жаль только, что поздно.

Сознание ускользало, я погружался в сон, похожий на трясину, из глубин которой нет выхода, но мысли ещё были со мной. Каждая мысль была резкой и ясной, как будто сознание обострилось перед финальным отключением.

Стоит ли прощать? И нужно ли?

Наша жизнь полна сложных ситуаций, когда мы стоим на распутье. Чаще всего решения приходят сами собой, потому что нет иного пути. Большинство решений мы принимаем автоматически или бессознательно. Но как пережить боль, которую причинили нам другие и не ответить тем же? Как простить? И что такое прощение?

Впервые в жизни я чувствовал, что могу отказаться от мести и наказания за боль, обиду и унижение. Впервые в жизни я думал не только о себе, но и о ком-то другом. Вика бы не хотела возмездия. Она жива и свободна. И я сам могу отказаться от мести. Гассан жив, он сам может позаботиться о себе и решить, что делать дальше. Это его выстрел, его ответственность.

Что для меня прощение? Возможность отказаться от мщения. Сделать не то, что нужно и что от меня требуют, а то, чего я хочу. Я могу разорвать порочную цепь вендетты и больше не причинять зла в ответ на совершённое зло, понять и принять действия обидчика, исправить их. Я могу забыть о ненависти. Я могу примириться с ними, но что важнее, я могу примириться с собой. Я чувствовал, что теперь это правильно. Это моё собственное решение, последнее и самое важное.

Я видел перед собой лицо отца — такого, каким я его помню, — жестоким, с резкими чертами лица, с губами, сжатыми в тонкую полоску. Его я должен простить прежде, чем покину этот бренный мир. Я видел перед собой мать. Она была теперь счастлива и свободна и улыбалась мне, говоря, что теперь всё будет хорошо.

Душевная боль от обиды на отца засела так глубоко в сердце и со временем не ослабла, а даже стала сильнее, потому что я не мог ему больше ничего сказать, не мог выразить свою боль. Я заставил себя простить его после смерти, как будто вся боль, которую он мне причинил, умерла вместе с ним, но это была лишь иллюзия. Мой болезненный опыт создал устойчивую установку в мозгу и напряжение в мышцах, пока наш родовой конфликт не будет окончательно разрешён, на удерживание душевной боли. На её подавление я тратил много жизненных сил и внутренних ресурсов. Когда я не смог простить, но заставил себя сделать это, то боль не только не ушла, а начала расти. Так произошло, потому что есть только два пути разрешения семейных драм — возврат зла, месть или искреннее прощение. Я мстил по инерции не только отцу, но всем, кого он оставил на моё попечение.