Книга Двадцать два несчастья. Том 13, страница 96 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Дочь, само собой, прикроем, — пообещал он. — Скажи только, где она бывает и на какой машине ездит.

Я назвал марку и район, после чего сказал:

— И еще одно. Насчет красивых женщин. Перед праздниками мне звонила Таисия Милославская с Первого канала, та ведущая, у которой я был в «Люди говорят». Она предлагает записать со мной авторскую программу, сорок пять минут разговора один на один, и хочет успеть со съемкой в январе. Я пока не ответил ни да, ни нет.

— Соглашайся, — ответил он не раздумывая. — Риск есть, но это тебе полезнее охраны, ведь человека, у которого только что вышел разговор на сорок пять минут, топить публично неудобно, а тихо убирать глупо. Только в эфире ни слова про институт, про наследство и про фамилии. Говори про стариков, про санаторий и про то, как ты кому-то давление снизил.

— А риск в чем? — спросил я.

— Риск в том, что после эфира они еще больше заторопятся, — спокойно сказал Владимир. — Так нам и надо, потому что торопливые ошибаются. Только тебе с этого дня придется жить громко и на людях. А тот хвост у подъезда пусть стоит и пишет, где ты был и с кем обедал.

— Хорошо.

— Сергей, я тебе велел сидеть в Морках и не высовываться, а теперь тебя выдернули сюда сами. Раз так, отныне ты ходишь на все встречи и соглашаешься со всем, что тебе говорят, а в поведении не меняешь ничего. Про меня и про моих ребят молчишь. Никому, даже адвокату Караяннису, Терновскому и дочери академика, уяснил? Расскажешь хоть одному из них — подпишешь смертный приговор и себе, и ему. Помнишь, что я тебе объяснял еще осенью? Никто не удивится, если докторишка-алкоголик из Татарстана однажды по пьяни утонет зимой в марийском озере. Так что следи за языком. Очень внимательно следи.

— Такое, Владимир Николаевич, не забывается, — заверил я.

— Вот и хорошо. Тогда последнее, про Кабановича, — сказал Владимир. — Когда он полезет на трибуну топить тебя и хаять, нос ему не ломай.

— Я и не собирался, — сказал я.

— Собирался, — возразил он, кивнув на мои руки. — Сломаешь нос — получишь дело и характеристику алкоголика, и на совете тебя станет топить уже не Кабанович, а прокуратура. Сам Александр Кабанович — человечишка дрянной, мелкий, и никуда он от тебя не денется.

Разжав кулаки, я убрал руки в карманы.

— И последнее, — добавил Владимир, когда машина свернула к Таганке. — Жена у меня с осени ходит плохо, а к врачам не идет, упрямая. К вам туда, в лес этот твой марийский, ее можно?

— Можно, конечно, — обрадовался я. — Пусть приезжает хоть на полгода!

— Спасибо, — явно обрадованно сказал он и пожал мне руку. — Приехали, Сергей. Вылезай. И шапку, я смотрю, ты все-таки купил. Молодец.

Я вылез на мороз у самого подъезда, и черная бэха тут же скрылась в арке. Двор был пуст, серого «Хавала» в нем не оказалось, но легче от этого почему-то не становилось.

Итог, если по-честному, выходил невеселый. Тела нет, японских БАДов нет, черной машины нет, флешки с деньгами тоже нет. Есть выгрузка из тонометра, точечно стертая запись пивного магазина, совпавшие суммы в крипте, подмахнутый не по правилам отказ от вскрытия и пьяный нотариус в моем диктофоне.

Короче говоря, они заранее подставили под удар Ирину, которую сами же и выбросили за ненадобностью.

Дома у Алены Петровны я первым делом поставил чайник и только потом посмотрел на часы.