Книга Двадцать два несчастья. Том 11, страница 47 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Ты не понимаешь, не понимаешь! — Елисей схватил себя пальцами за воротник рубашки и попытался дернуть. — У меня вся карьера коту под хвост. С аспирантурой все кончено.

— И это разве повод наложить на себя руки?

— Слушай, Сергей, отвалил бы ты, а?

— С фига ли?

— Да потому что мне капец! — взвыл он так, что старичок-геймер вздрогнул.

— Знаешь что, — сказал я. — Я в жизни одно понял твердо: большинство решений обратимо. Мы думаем, что все это на всю жизнь, что переиграть нельзя. А на самом деле почти любое решение можно откатить. Попробовал, не вышло — отыграл назад. Аспирантура накрылась — пойдешь на соискательство. На соискательстве не сложится — будешь работать врачом, защитишься позже. А может, вообще уйдешь из медицины и тоже не пропадешь. Решения «на всю жизнь» бывают редко. И само это понимание уже снимает половину напряжения. Но даже с аспирантурой я бы пока не прощался. Видишь, как много у тебя еще есть, и это точно не капец.

— Ты не понимаешь! — простонал он. — Это был единственный способ уйти из-под опеки матери и бабушки, они же мне жить не давали.

Я вспомнил, что отец Елисея ушел из семьи, когда тот был ребенком, и воспитывали его две женщины.

— Пф-ф… — пожал плечами я. — Так уж и единственный? Ты же всегда можешь пойти работать. Хоть по специальности, хоть кем. Всегда можно, в конце концов, пойти разносчиком пиццы. Не вижу проблем.

— Ты вообще меня не понимаешь, — вздохнул он и горестно покачал головой. — Они готовы признать мое право на собственное мнение, только если я чего-то добьюсь. А я ничего не добился. Ты не представляешь, как я был горд, когда поступил в аспирантуру! Даже бабушка похвалила, а от нее доброго слова не дождешься! Они признали, понимаешь⁈ Признали, что я чего-то смог добиться, а тут меня, считай, выкинули. И теперь они опять будут думать, что я ничтожество!

— Ну подожди, Елисей, то, что выкинули тебя, — это еще не факт: заседания ученого совета не было. Конечно, после того как ты совершил вот такой поступок, они могут тебя исключить, но не обязательно. Хотя согласись, что поступок и правда абсолютно дурацкий.

— Ну, так-то да… — печально вздохнул он. — Но я так надеялся, что мама с бабушкой…

Он затих, отвернулся.

— Я понимаю, как ты хотел порадовать маму и бабушку. Но если ты надеялся так изменить их отношение к себе… Послушай, старик, изменить других людей нельзя. Совсем. Я в жизни не встречал, чтобы кто-то изменился, потому что ему сказали поменяться. Бывает — меняются сами, от возраста или большой потери. Но не от того, что ты им что-то докажешь. И уж точно не мама с бабушкой. Ты можешь хоть нобелевским лауреатом стать — для них ты все равно останешься их мальчиком, которому они подгузники меняли. Поэтому жить, рассчитывая получить их одобрение, смысла нет. Живи так, как тебе самому хочется. Строй свою жизнь под себя. А мама, бабушка и отец, если тебе тоже важно его мнение, одобрят или не одобрят, но это уже их дело, а не твое.

Елисей тяжко вздохнул и опустил голову:

— Со мной уже тут и участковый разбирался, и врач писал на меня бумагу, — практически всхлипнул он. — Что тут говорить? На этом все. Все!

— Ну не все, — не согласился я. — Ты знаешь, я вот подумал… Слушай, а я же тебе рассказывал про свой санаторий?