Книга Двадцать два несчастья. Том 11, страница 11 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

При виде меня она гневно фыркнула и метнула недобрый взгляд сквозь роговые очочки:

— Епиходов, а ты что здесь делаешь⁈

— И тебе привет, Лиза, — донельзя миролюбиво сказал я. — Учусь я здесь, если ты забыла. В аспирантуре. Как у тебя дела? Смотрю, ты что-то вся в хлопотах, вся в делах…

Она хватанула свой стаканчик с кофе и, прищурившись, смерила меня нечитаемым взглядом:

— А это правда, что ты вчера эту носатую Носик водил в театр? — без обиняков спросила она с претензией.

Я аж опешил. Обалдеть, не успел сходить с девушкой в театр, как уже весь институт об этом знает.

— Ну, было дело, — пожал плечами я и оплатил американо. — А что не так?

— А то не так! — поджала она тонкие губы. — Ты вообще-то в аспирантуре у нас, числишься в нашем отделе, а по театрам водишь каких-то посторонних аспиранток! Из гнойной хирургии тем более!

Она не закончила свою речь, и невысказанный вопрос-обвинение повис в воздухе. Я чуть не расхохотался: о как! Лиза Перепечкина имеет на меня виды и категорически возражает против появления на ее территории конкурентки. Но закончить мысль я не успел, потому что Лиза добавила то, что повергло меня в шок.

— А ты знаешь, что Ротонос повесился?

Стаканчик с кофе чуть не выпал у меня из рук:

— Елисей? Когда?

— Сегодня ночью, — неодобрительно фыркнула она.

— А похороны когда? — выдавил я.

— Так он живой, — пожала плечами Лиза и злорадно добавила: — В больнице лежит. Его успели снять и откачали. Но из аспирантуры теперь точно выпрут.

Лиза Перепечкина все еще морщила носик, и я решил посмотреть на ее профиль.

Над ее головой высветилась плашка Системы:

Елизавета Денисовна Перепечкина, 34 года

Прозвище: Гермиона Грейнджер (на минималках).

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Притязание.

О как! Значит, Лиза Перепечкина в глазах окружающих — Гермиона Грейнджер на минималках? Не зря я тогда про нее так и подумал. Еще и имеет на меня притязания, надо же! А значит, и контролировать пытается, мамочка аспирантская.

Не удержавшись, я хрюкнул, чуть опять не расплескав кофе.

— Что такое? Что смешного? — Лиза нахмурилась. — Человек практически при смерти, а ты хохочешь. Нельзя быть таким бессердечным, Епиходов.

— Да нет, я не потому, — сделал попытку оправдаться я, но не прокатило.

Лиза не сдавалась:

— А вот не надо ходить с чужими аспирантками по театрам — и не будете потом вешаться! — отрезала она и грозно нахмурилась, отчего стала похожей на кролика из мультфильма о Винни-Пухе.

Я еле-еле обуздал дурацкий смех, который рвался изнутри, и с серьезным видом посмотрел на сердитую Лизу, а затем примирительно сказал:

— Ну да, ты права, косяк с моей стороны был. Но, понимаешь, мы с Мариной давно знакомы, работали вместе еще в казанской больнице, поэтому решили вчера сходить в театр. Я давно хотел посмотреть «Ревизора» в исполнении Машкова, и она тоже, вот так совпало. А что, двум коллегам-аспирантам уже и в театр сходить нельзя?

— А что, в своем отделе коллег-аспирантов разве нет? — нахмурившись, в тон ответила мне Лиза. — Хотя, насколько мне известно, на пьянку на прошлой неделе ты тоже соизволил пойти с Елисеем и Лехой, а не с нашими. И как-то совсем не удивительно, что они теперь вешаться начинают…

«Ну ни фига себе, — подумал я, снова еле сдерживая идиотский хохот, — как у Лизы здесь все шпионской сетью охвачено». А вслух сказал: