Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 104 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Божечки, сколько всего изменилось за мою смерть. Меня здесь не было всего каких-то полтора месяца, а все уже вверх ногами.

Ну да ладно, разберусь.

Тем временем Борька спрятал коньяк и сказал:

— Ладно, бросай программу на стол, я потом гляну. И пошли.

М-да, не так я представлял себе нашу первую встречу. Сам-то я всегда внимательно относился к аспирантам и докторантам. Но Борька, он и есть Борька. Ох, чую, Маруське будет с ним непросто.

Я оставил документы и пошел вслед за ним. Мы прошли пару поворотов коридора и очутились в пристроенном флигеле. Я хорошо помнил это здание. Здесь обычно сидели аспиранты.

— Сюда, — сказал Борька, он же профессор Борис Альбертович Терновский и толкнул дверь.

Стоило нам пересечь порог, как он безо всякого вступления или приветствия заявил находившимся в комнате аспирантам:

— Знакомьтесь! Это новый аспирант, Сергей Епиходов. Будет здесь теперь работать. В кругу, так сказать, нашей научной семейки.

При этих словах у меня нехорошо екнуло сердце. Нужно было срочно провести разговор и доказать, что мне надо обратно, в Морки. Но, чтобы что-то доказать, собеседник должен хотя бы выслушать. А Борька такой возможности не дал.

— Ну ладно, дальше сами знакомьтесь, — невнятно буркнул он и добавил: — Лизонька, покажи товарищу, где тут и что.

После этой команды он торопливо вышел из кабинета, оставив меня наедине с другими аспирантами.

Хлопнула дверь, и мы посмотрели друг на друга.

В кабинете стояло штук шесть письменных столов со стульями, полупустой книжный шкаф с отваливающейся дверцей и алебастровым макетом черепа, у которого посередине лобной кости жирно алел след от поцелуя. На стене висел большой хоррорный плакат с легкими курильщика и второй, поменьше — с циклом Кребса. Кроме меня, в кабинете находилось четверо: три парня и одна девушка.

Я присмотрелся к ним, они — ко мне. В кабинете повисло напряженное молчание.

— Сергей Епиходов, — повторил за руководителем я, чтобы разрядить обстановку.

— Я Вадим, — первым представился долговязый парень, вихрастый и немного нескладный, в добротном костюме. — Вадим Норкин, — добавил он, чуть смутившись.

— А я Миша Шульц, — сказал второй, невысокий, черноволосый и кареглазый крепыш в черной водолазке, который сидел у окна, чуть отгородившись от остальных папками и вазоном с усыхающим огрызком герани. — Ну а Лизку ты уже знаешь, — добавил Миша и кивнул на девушку.

Лиза была некрасива и явно немолода, с выдающимися вперед большими кривоватыми зубами, глубоко посаженными сероватыми глазками и копной шикарных, отливающих медью волос, которые она небрежно закалывала, так что пряди выбивались, словно перья из вороньего гнезда. Лицо у нее было в красноватых рытвинах от былых прыщей, которые она даже не пыталась замазать тональным кремом. Да и вообще косметикой Лиза явно не пользовалась, если не считать темно-бордового блеска на узких губах.

А вообще все: и длинная, словно монашеская, коричневая шерстяная юбка, и охламонистый свитер невнятной расцветки, и грубые башмаки, — свидетельствовало о том, что Лиза давно махнула на себя рукой, живет лишь ради науки и давно не ждет от этой жизни ничего хорошего.

— Я Лиза Перепечкина, — фыркнула она, смерив Мишу недовольным взглядом.

Последний из аспирантов — высокий темноглазый светловолосый парень с породистым лицом, самый модный и выглядевший относительно благородно, — посмотрел на меня чуть свысока и сказал: