Книга Двадцать два несчастья. Том 8, страница 101 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Вы кто? И куда?

Стекла при этом угрожающе блеснули.

— Я Епиходов Сергей Николаевич, — покорно сообщил я.

Добавить ничего не успел, потому что старуха с подозрением нахмурилась и свирепо заявила:

— Да что вы такое говорите! Епиходов Сергей Николаевич умер два месяца назад. Не надо мне здесь городить огород, я всех ученых лично знаю!

— Так я тоже Епиходов Сергей Николаевич, — повторил я.

Очевидно, мой тон, да и внешность, показались ей совершенно неубедительными, потому что старуха зыркнула на меня, и рука ее незаметно потянулась к тревожной кнопке.

— Постойте, постойте, вот посмотрите. — Я торопливо протянул ей паспорт, предусмотрительно раскрытый на передней страничке.

Старушка цапнула его и клюнула носом в страницу, как Пивасик в Валерину тарелку. Она бдительно вчитывалась, практически водя мясистым носом по ламинированному листу, и тихо шептала слова моей фамилии и имени.

— Интересно, — с разочарованным видом констатировала в конце концов она и, тяжко вздохнув, круглым старушечьим почерком вписала мои данные в пухлый журнал.

— Я здесь буду теперь все время, — на всякий случай сообщил я. — В аспирантуру поступил. К Борису Терновскому…

— Борису Альбертовичу Терновскому, — ядовито подчеркнув скрипучим голосом отчество, неодобрительно поправила меня старуха и укоризненно покачала головой. — А вот в былые времена аспиранты себе такого никогда не позволяли. И относились к научным руководителям уважительно. Тем более Борис Альбертович профессор! — Слово «профессор» она произнесла с уважительным благоговением и только что не перекрестилась.

Я молчал, деморализованный столь справедливым обвинением и беспощадной позицией старухи. А она еще раз внимательно осмотрела меня цепким, рентгеновским взглядом, навечно зафиксировав мой внешний вид в своей памяти, затем куда благосклоннее кивнула и вернула паспорт.

— Я могу идти? — осторожно спросил я.

— Здесь распишись, — буркнула она и протянула мне школьную ученическую ручку ярко-оранжевого цвета с синим погрызенным колпачком.

Я царапнул подпись, в последний момент успев начертать Серегину, потому что по привычке чуть не поставил свою, как бывший академик Епиходов. Рука непроизвольно дернулась, и получилось что-то непонятное, словно детские каляки-маляки. Старуха возмущенно поджала губы, но, так как паспорт я уже убрал, просить его заново для сверки посчитала неприличным.

— Идти знаешь куда? — спросила она недовольным голосом.

Конечно, я прекрасно знал, где находится мой ученик Борька, но на всякий случай, отыгрывая роль новичка-аспиранта, смущенно помотал головой:

— Нет, не знаю. Подскажите, пожалуйста.

— Сейчас. — Она степенно вытащила из ящика стола еще одну потрепанную тетрадку в коричневой коленкоровой обложке, такое впечатление, что та сохранилась еще со времен девятой пятилетки. Неторопливо поводя пальцем по замусоленным страницам, наконец подняла на меня блеклые глаза и торжественно сказала:

— Сорок восьмой кабинет. Это на втором этаже. Надо дойти до библиотеки, и там будут стоять два шкафа. Возле портрета Бехтерева надо повернуть направо. Затем пройти по коридору до лестницы, спуститься вниз, пройти еще по коридору и зайти в подвал. Через подвал надо выйти наверх по лестнице, потом повернуть налево, и тогда будет такой большой коридор с синими стенами. От входа пятая дверь. Это и будет кабинет профессора Бориса Альбертовича Терновского.