Книга Двадцать два несчастья. Том 9, страница 22 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Ребрышки были. Официантка записывала, еле поспевая.

Я глянул меню уже после того, как Леха все оттарабанил, и выбрал себе салат с тунцом и авокадо и куриную грудку на гриле. День объедаловки днем объедаловки, но совесть, помноженная на Систему, все-таки не позволяла добить организм жареными ребрышками после ужина с Ириной и обеда с Караяннисом. Но водка требовала закуски, так что выбрал меньшее из зол.

— Салатик? — Леха посмотрел на меня с выражением искренней жалости. — Серег, ты чего, на диете?

— Не мешайте человеку худеть! — потребовал я. — Лето близко.

— Зачем тебе худеть? — удивился Леха.

— Жениться хочу, — отмахнулся я.

— Ладно, больше нам достанется, — философски заключил он.

Когда графин оказался на столе, Леха глянул на него, потом на меня.

— Серега, ты же точно сегодня проставляешься? — спросил он.

— Проставляюсь, — подтвердил я. — Ни в чем себе не отказывай, Алексей!

— Блин, Серега, я тебя уже люблю! — Леха ткнул локтем Елисея. — Скажи, любим же?

— Любим, — с энтузиазмом подтвердил тот и для иллюстрации своей братской любви так активно закивал головой, что я забеспокоился, что она сейчас отвалится.

Сашка разлил всем, а я отказываться не стал, решив, что уж сегодня отступлю от всех правил, потому что когда проводишь время с сыном, наследником, то и умереть не жалко. Впрочем, после разовой пьянки оправиться я сумею — восстановил же как-то организм после нескольких лет беспробудного пьянства Сереги?

А Леха первым поднял рюмку.

— За знакомство! — провозгласил он. — И за Чехию, кстати, раз уж у нас тут международный формат.

— На здрави! — сказал Сашка по-чешски.

Мы чокнулись. Водка прошла мягко, и тут как раз подоспела еда. Официантка заставила полстола тарелками: колбаски призывно лоснились, бесстыдно отдавая жаром и чесноком, ребрышки блестели медовой глазурью, от крылышек шел густой дух паприки и дымка.

Леха сразу цапнул охотничью колбаску, откусил и закатил глаза — видимо, бутылка на двоих с Елисеем обеспечила ему зверский аппетит. Елисей подвинул к себе начос и методично окунал каждый треугольник в расплавленный сыр. Сашка надломил брускетту, а я подцепил вилкой кусок тунца и с удивлением обнаружил, что для паба салат оказался на удивление приличным.

Леха уже расспрашивал Сашку про Прагу, и вечер, казалось, катился по надежным рельсам. Все еще чинные, все еще приглядываются, но уже не совсем чужие.

Ко второму разливу разговор уже катился сам. Леха рассказывал, как они с Елисеем играли в танки и проспорили на пиво, Сашка хмыкал, говорил, что «фигня ваши танчики, то ли дело вовка!», и допивал свое темное, а я жевал гренку и с удовольствием слушал, потому что необязательный треп о ерунде оказался именно тем, чего мне так не хватало в последние недели.

Водка сгладила углы. Елисей, до того зажатый и тихий, начал вставлять ехидные и ржачные реплики, а к третьему кругу и вовсе разговорился.

— …и присылает в два ночи, — говорил он, аспирант Лысоткина, не глядя ни на кого, а крутя в пальцах зубочистку. — Переделай, говорит, таблицу. Переделываю. Утром, в полседьмого, присылает: снова не так, другой формат нужен. Опять переделываю. А потом на кафедре это показывают как его работу. Прикиньте?

Леха покачал головой, но промолчал, и по его лицу было видно, что слышит это не в первый раз.