Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 76 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Айгуль на мгновение зажмурилась, а когда посмотрела снова, я заметил, как что-то дрогнуло в ее лице, но она не заплакала и не запричитала от облегчения, а просто спросила:

— Хорошо. Что от меня нужно? — губы ее подрагивали.

— Пока ничего. Мы ею займемся. Вам можно остаться, если хотите, но будет долгая ночь. Сейчас самое важное — капельницы и зонд.

— Я останусь, — тихо сказала Айгуль и села обратно на стул, положив руки на колени точно в той же позе, в которой я ее застал.

Повернувшись к дежурной медсестре, которая уже вернулась с лотком и стояла наготове, я сказал:

— Госпитализируем. Готовьте палату интенсивной терапии, если есть место. Катетер, инфузия Рингера с добавлением калия — у нее, судя по клинике, гипокалиемия. Операцию, скорее всего, назначим на вторник. Завтра с утра — кровь, биохимия, электролиты. И еще, — я понизил голос, — назогастральный зонд. Через него попробуем кока-колу.

Дежурная медсестра кивнула и ушла готовить палату.

— Кока-колу? — не поняла Венера.

— Да, в ней есть фосфорная кислота, которая разъедает волокна, — пояснил я. — В мировой литературе описана эффективность до девяноста процентов при фитобезоарах. Если повезет, обойдемся без разреза.

— Кока-колу я принесу, — сказала она. — У Светланы в магазине должна быть.

— Двухлитровую, — уточнил я. — И лучше две бутылки, на всякий случай.

Я вернулся к пациентке. Настасья Прохоровна лежала все в той же позе, однако веки были приоткрыты, и она, скорее всего, слышала весь наш разговор, потому что смотрела на меня мутно, из-под набрякших морщинистых век, но вполне осмысленно.

— Настасья Прохоровна, — проговорил я негромко, наклонившись к ней. — Мы вас полечим. Поставим капельницу, вставим трубочку в нос — будет неприятно, но терпимо. А потом посмотрим, как дальше.

Она пошевелила сухими потрескавшимися губами.

— Арсюк… знает?

Я вопросительно посмотрел на Венеру.

— Арсений, сын, — шепотом пояснила та. — Ему уже позвонили. Едет из Йошкар-Олы.

— Арсений знает и едет, — ответил я бабке.

Она чуть опустила веки, и уголки ее тонких губ слабо шевельнулись — то ли от облегчения, то ли просто от усталости.

Воскресный вечер, незаметно перетекший в воскресную ночь, разбудил полупустую моркинскую ЦРБ: загудел аппарат для инфузии, старшая медсестра Лида, которую вызвали из дома, уже гремела инструментами в процедурной, а Венера торопливо ушла за кока-колой в магазин.

Я стоял в коридоре, подпирая стену, и думал о том, что все мои проблемы подождут. Сейчас передо мной лежала семидесятивосьмилетняя бабка со сцементированным комком трав в желудке, и от того, насколько быстро я приведу ее в операбельное состояние, зависело, по существу, одно: встретит ли она Новый год или нет.

Остальное — потом.

Как вернулся домой, как отрубился — практически не запомнилось.

* * *

На следующий день началась настоящая зима — и по календарю, и по погоде.

Утром первого декабря, ровно в семь, я, совершенно не выспавшийся, уже стоял в ординаторской и изучал результаты анализов, которые Лида, как выяснилось, успела взять еще ночью.

Общий анализ крови показал ожидаемую картину: легкая анемия, гемоглобин сто два при норме для женщин от ста двадцати, незначительный лейкоцитоз. Биохимия порадовала меня еще меньше. Калий — два и восемь десятых, что было существенно ниже нормы и объясняло мышечную слабость и заторможенность. Креатинин повышен, как и следовало ожидать при длительном обезвоживании: почки работали на пределе, выжимая последнее из того скудного объема жидкости, который еще оставался в организме. Белок снижен — бабка, по сути, голодала три недели.