Книга Двадцать два несчастья. Том 7, страница 74 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

— Сергей Николаевич. — Голос ее звучал ровно, но я уловил волнение. — Вы в Морках?

— Только приехал. Что случилось?

— Мне тут привезли бабку из Кужнура, — звенящим голосом сказала Венера. — Подозрение на онкологию. Ее внучка, Айгуль, позвонила час назад, сказала, что та совсем плохая, не ест третью неделю. Я вызвала скорую и приехала вместе с ней. Мы уже в моркинской больнице, в приемном.

— Что с ней?

— Рвота, слабость, обезвоживание. Она почти ничего не пьет. Живот вздутый, при пальпации что-то плотное в эпигастрии.

Плотное образование в эпигастрии, три недели рвоты, выраженное обезвоживание — в голове у меня мгновенно выстроился дифференциальный ряд, и ни один из вариантов, откровенно говоря, не был приятным. Рак антрального отдела желудка со стенозом привратника — первое, что приходит в голову. Опухоль перекрывает выход, пища застаивается, желудок перерастягивается, человека рвет сутками, пока он не высыхает изнутри.

Рак поджелудочной с инфильтрацией в стенку желудка — еще хуже. Тут просто писать завещание и доживать. А еще может быть пенетрирующая язва с рубцовым стенозом, если человек годами гасил изжогу содой, или хронический панкреатит с псевдокистой, субкомпенсированный стеноз двенадцатиперстной кишки, опухоль большого дуоденального сосочка, даже аневризма аорты, притворяющаяся чем-то желудочным.

В общем, ничего хорошего.

— Как давление? — спросил я, поморщившись.

— Девяносто пять на шестьдесят, — ответила Венера. — Пульс — за сотню.

— Еду, — коротко сказал я.

Ромашковый чай остался стоять на столе, и, судя по укоризненной морде Валеры, он имел по этому поводу собственное мнение: мол, опять уходишь, хозяин? Я торопливо натянул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел в темноту.

Чтобы не терять время, поехал на машине.

В приемном покое горел яркий казенный свет, от которого все вокруг выглядело нездоровее, чем было на самом деле. Венера ждала меня у сестринского поста вместе с дежурной медсестрой — полноватой женщиной средних лет, которую я видел на планерке, но по имени не запомнил. Венера была уже в халате, с историей болезни в руках.

Первым, что я увидел, войдя за ширму, были руки. Маленькие, сухие, коричневые от загара и работы, с узловатыми суставами и въевшейся в трещины кожи землей, которую не отмоешь никаким мылом. Руки женщины, которая всю жизнь провела в огороде, у печи, над корытом.

Настасья Прохоровна — семьдесят восемь лет, как сообщила мне Венера, — лежала на спине, зажмурившись. Худая, обезвоженная, со впавшими щеками и заострившимися скулами, она, по правде говоря, выглядела скорее иссушенной, чем больной. Как мумия. Серая кожа обтягивала лицо, как пергамент, а на шее под белесыми прядями волос отчетливо проступали жилы. Ясный лоб, тонкие упрямые губы, резкие морщины от крыльев носа к подбородку. Впрочем, сознание было заторможенным: на мой голос она реагировала с задержкой, смотрела мутно и тут же снова закрывала веки.

— Настасья Прохоровна, — проговорил я негромко, наклонившись к ней. — Меня зовут Сергей Николаевич, я врач. Можно я вас посмотрю?

Она чуть кивнула, не открывая глаз.

Я положил руку на живот и начал пальпировать. Живот был мягким, несколько вздутым, безболезненным в нижних отделах, но в эпигастрии, чуть левее средней линии, мои пальцы нащупали его — плотное подвижное образование размером с крупное яблоко. Округлое, с четкими границами, не спаянное с окружающими тканями. Я осторожно сместил его — оно двигалось, но упиралось книзу, в область привратника.