Книга Двадцать два несчастья. Том 6, страница 116 – Данияр Сугралинов, А. Фонд

Каша, впрочем, была отнюдь не первым пунктом программы. Проснулся я без всякого будильника в пять сорок пять. Тело намертво привыкло вставать в одно время и будило теперь с точностью плюс–минус десять минут.

Слыхал я про каких-то «коучей», которые учат, как правильно жить, и часто проповедуют ранний подъем. Мол, вставай в пять утра и сразу изменишь жизнь. Можно подумать, от этого ты будешь меньше спать или часов в сутках прибавится! Нет, тут дело в другом. Ведь на самом деле фокус тут не в раннем подъеме, а в постоянстве: мозгу все равно, в шесть утра пробуждаться или в девять, лишь бы каждый день одинаково. Тогда циркадный ритм калибруется, мелатонин выбрасывается вовремя, и засыпаешь вечером, не считая овец, а за минуту. Это и есть физиология, она работает со всеми.

Конечно, обязательно выпил традиционный стакан теплой воды, глядя из окна на темный еще двор. Кстати, доводилось мне слышать в сети от тех же то ли «коучей», то ли каких-то инфоцыган, что стакан воды с утра нужен для «запуска метаболизма». На самом деле метаболизм никогда и не останавливается и в запуске не нуждается; это биохимия, второй курс, первый семестр. Просто за ночь организм теряет пол-литра воды с дыханием и испарением через кожу. И начинать день обезвоженным, когда кран в двух шагах, глупо.

Потом, накинув куртку, я вышел на крыльцо. Один, потому что и Валера, и Пивасик с самого утра подозрительно молчали, но оба были в наличии. Видимо, перестрессовали за эти дни без меня и сейчас отсыпались.

Втянув свежий воздух всей грудью, я ощутил, что живой, что начинается прекрасный новый день, а впереди еще много интересного! И ничто не могло изменить моего отношения, даже иней на перилах.

Глядя на низкое светлеющее небо, я напитывался энергией. И нет, это никакая не метафора, и дело тут не в закаливании. Как я уже раньше объяснял, моему организму критически важны эти утренние десять минут на воздухе, потому что даже на рассвете сквозь облака снаружи набиралось три–четыре тысячи люкс, и этого хватало, чтобы меланопсиновые клетки сетчатки отрапортовали гипоталамусу: утро, хозяин, мелатонин убрать, кортизол поднять.

Причем через окно фокус не работает, именно поэтому в Казани я выходил на балкон — стекло отсекает нужный спектр раз в пятьдесят, так что можно хоть весь день сидеть у окна и оставаться для собственного мозга в вечных сумерках.

Щурясь в небо, я слушал, как за забором кто-то, скорее всего, Игорек, колет дрова, и делал легкую зарядку: наклоны, мягкую ротацию для грудного отдела, пару приседаний. Ничего героического я не совершал, межпозвонковые диски за ночь набухают от жидкости и капризничают, если их не размять, а моя поясница, убитая годами дивана и бутылки, ныла особенно охотно.

Закончив разминку, я прижал два пальца к шее и отсчитал пятнадцать секунд, после чего умножил на четыре. Получилось, что пульс после легкой физнагрузки у меня — cто двенадцать. Еще месяц назад после такой же зарядки было сто двадцать восемь, и Система тогда сухо отметила низкую толерантность к нагрузке и детренированность.

Шестнадцать ударов разницы при той же работе значило, что мое сердце больше не захлебывается частотой, не пытается компенсировать слабость паникой — оно все еще колотится выше сотни, до хорошей формы мне далеко, но ритм стал ровнее, а дыхание восстанавливается быстрее. Организм справляется экономнее: ударный объем понемногу растет, и кровь прокачивается без прежней суеты. Если пересчитать на сутки, шестнадцать ударов в минуту — это двадцать три тысячи сокращений, которых больше нет. Двадцать три тысячи раз в сутки миокарду не нужно сжиматься впустую. А главное, в этом нет никакой магии, только адаптация к нагрузке. Те же движения, тот же объем, а тело отвечает спокойнее. И это за какой-то месяц!