Книга Кодекс Охотника # 47, страница 31 – Юрий Винокуров, Олег Сапфир

— Ты уйдёшь? — она услышала, как это прозвучало, и ей стало стыдно. Так спрашивают не Верховные Сущности, так спрашивают нищие старухи, когда уходит их кормилец.

— Я не сказал, что уйду. Я сказал, что мне нужно в Многомерную. Это разные вещи. Пока разные.

И тут гул, который стоял в пещере всё это время и который Хроника принимала за шум своих собственных мыслей, изменился.

Хроника замерла, потому что гул шёл из глубины зала, из-за постамента, оттуда, где темнота была гуще, чем ей полагалось быть. Он был здесь всё время.

— Ты, — сказала Хроника.

Пустота не ответила. Она никогда не отвечала на обращения, только на смысл. Темнота за постаментом чуть подалась вперёд, и зацепиться в ней взглядом было не за что, только гул, ровный и раздражённый, как всегда.

— Ты была здесь, — Хроника шагнула к ней, и вязь сама сорвалась с её ладоней. — Всё время, когда он пришёл! Когда украл и унёс мою Книгу! Ты стояла здесь и смотрела!!!

— Смотрела, — согласился гул.

— Почему ты не вмешалась?

Гул немного стих, похоже, решая, стоит ли вообще тратить слова на того, кто спрашивает.

— Мне ещё нужны мои силы.

Хроника не сразу поняла. А когда поняла, ей захотелось закричать так, как она кричала на всю Равномерную, когда её сердце сорвалось с постамента, но крика не получилось, потому что не осталось, чем кричать.

Пустота Охотника не боялась, Пустота просто решила, что тратить свои силы на защиту чужого сердца в чужой пещере невыгодно. Решила, что ей ещё пригодятся её силы, а Хронике, значит, нет.

— Ты уходишь, — сказала Хроника, и это тоже не было вопросом.

— Ухожу.

— Куда?

— Туда, где живые.

Хроника сделала то, чего не делала никогда. Она протянула к темноте руки. Свои собственные, серые, с тонкой кожей, которые вор как-то назвал «руками бабки», и которые она сама увидела только тогда, когда он это сказал. Она протянула их к Пустоте, как протягивают к уходящему, и сказала:

— Останься. Здесь тоже есть живые. Я найду тебе. Я отдам тебе все плантации силы, какие остались. Я отдам тебе мятежников. Останься, пока не вернётся Скульптор, пока Пастырь не соберёт медуз, пока я не…

Она не договорила, потому что не знала, что «пока я не». Пока она не вернёт Книгу, а как, она не знала.

Гул усилился.

— Я подумаю, — сказала Пустота без вопроса и без упрёка.

И темнота за постаментом стала обычной темнотой. Гул стих, в пещере остались двое, и Хроника стояла с протянутыми руками над камнем, на котором ничего не лежало, и понимала, что Пастырь всё это видел.

Она опустила руки.

— Она права, — сказал Пастырь, и звучало это без злорадства и без сочувствия, одним расчётом. — Ей нужны силы. Мне нужны механизмы. Тебе нужна Книга. Из нас троих хуже всех сейчас тебе.

— Замолчи.

— Я просто констатирую очевидный факт.

Хроника хотела ответить и не ответила, потому что почувствовала запах.

Зелень, тонкая, гнилая, сладкая зелень, которую она прекрасно знала. Тело поняло это раньше головы: вязь взлетела с рук, свилась в щит, пещера вокруг постамента затянулась серым, и она сама отступила на шаг, к камню, спиной, как отступают к стене.

— Что ты так шугаешься, дура? — спросил голос от входа.

Скверна стояла там, где только что стоял Пастырь, а Пастырь сдвинулся в сторону, освобождая ей место. Появившаяся в пещере Сущность была полностью зелёной, как вода в старом болоте, и пахла соответствующе. Сейчас она приняла форму женского тела, но форма менялась, когда она двигалась, будто её никто не закреплял, лицо через миг становилось другим, и только глаза оставались на месте, и глаза эти смеялись.