Книга Время ветра, время волка, страница 150 – Каролина Роннефельдт

— Сидеть, Гриндель, и ты, Тоби! – приказал медведь суровым голосом егеря из Краппа.

Пес послушался и вместе с терьером улегся у ног хозяина, зевая.

— Молодцы, хорошие ребята, – проворчал Лаурих, поднимаясь в меховом костюме и указывая на царящую вокруг суматоху. – Эх, мышиные поганки, жаль, что Эмбла не осталась в сторожке с Йордис…

Неизменное выражение его медвежьей маски не выдавало чувств, но голос звучал обеспокоенно.

— Клянусь пушистыми опятами, твоя дочь в надежных руках, с нами, Моттифордами, и пусть она хорошенько повеселится. Развлечемся и мы в новых масках, которые так кстати отыскал ты, мой добрый Лаурих, на чердаке, – горделиво радовался его господин в волчьей маске, рассуждая словно садовник, который в пору сбора урожая отправился на рынок с лучшими кочанами капусты.

С началом праздника опасения Гизила по поводу того, не будут ли семь масок из сторожки выглядеть слишком грозно, исчезли. Напротив, старинные маски привлекали всеобщее внимание.

— Жаль только, что Дорабеллу и нашу Зиту не удалось уговорить надеть хоть какую-нибудь. Как бы то ни было, теперь мать и дочь будут соколами, твоя Эмбла – совой, а ты – медведем. – С этими словами он снова натянул маску, и остальные со смешанными чувствами всмотрелись в страшную морду огромного волка.

Волк или кабан? Глядя на маски, Карлман не мог решить, какая завораживает его сильнее. Волк напоминал вожака страшной стаи в небе, кабан – мрачную маску старика Пфиффера в ночь смерти матери. Карлман никогда прежде не являлся на легендарный праздник во взрослой маске: в прежние годы он был слишком мал для этого. Квенделята по такому случаю украшали себя венками и маленькими коронами, а лица раскрашивали ягодно-красными, лиственно-зелеными и орехово-коричневыми цветами. Теперь же он надел старую семейную реликвию Шаттенбартов и заметил, что некоторые зеваки смотрят ему вслед удивленно и даже испуганно.

Он взял из дядиного свертка обветренное корявое лицо с улыбкой-трещиной. Под гладкой же одноглазой маской скрывался Энно. Карлман одолжил ее конюху на время праздника и, следуя странному порыву, около часа назад переоделся в трактире в лесного гнома. Там он жил в одной комнате со стариком Пфиффером, мельником и Энно, которому Одилий не дал раствориться в толпе, как только они прибыли в Баумельбург.

— У тебя нет маски? Примеришь эту? – спросил Карлман, хотя обещал себе не сближаться со странным конюхом.

Он погладил темно-матовую деревянную поверхность. В ней бледно поблескивал камешек; рядом с ним зиял треугольник носа, а левее – пустая глазница.

— Какая старая, – благоговейно произнес Энно.

— До дяди и отца они принадлежали деду и прадеду, а до того их предкам из рода Шаттенбартов. Никогда бы не подумал, что однажды надену ее на Праздник Масок, куда приду без Бульриха и матери. – Карлман почувствовал, как на глаза навернулись слезы, и смахнул их. – Бери одну, если хочешь. Я не очень хорошо помню, что ты рассказывал мне после переправы, и не хочу больше ничего об этом слышать, пока сам не разберусь. Но мне почему-то кажется, что тебе подойдет одноглазая маска, так что бери ее и ни о чем не спрашивай.

С этими словами он отвернулся и заметил, что старик Пфиффер наблюдал за ними из угла. Одилий едва заметно кивнул ему, а сзади раздался голос Энно.