Книга По ту сторону тени, страница 279 – Каролина Роннефельдт

— Кс-с, кс-с, кс-с-с! – прошипел он и несколько раз повторил имя Эстигена Трутовика, будто прося давно почившего предка о помощи. Должно быть, дела у старика Пфиффера, Бульриха, Гортензии и остальных путников сложились неважно. Наконец голос Фенделя стал звучать все тише и тише, и слушателям вдруг показалось, что они различили слова «дом Хульды».

— Что это значит? – испуганно спросила Хульда. Она прижала пальцы к вискам и несколько раз тяжело вздохнула. – О святые трюфели, что, если они придут за нами сегодня ночью, потому что уже расправились с остальными?

Она беззвучно заплакала, вздрагивая плечами.

— Елки-поганки, перестань, Хульда! Если бы все было так плохо, Фендель предупредил бы нас гораздо понятнее, – попытался успокоить ее мельник. – Может, он говорит вовсе не с нами, а с Безмолвным народцем, у которого так долго жил. Я совершенно уверен, что он до сих пор видит их в пламени!

Уилфрид фон ден Штайнен и сам не догадывался, насколько его мудрые слова были близки к истине.

Прошлой ночью по ту сторону границы теней Гундомар и Гландифер вошли в курган Полузуба, чтобы сопроводить квенделей из Зеленого Лога в крепость Погибели. В своих бессвязных речах Фендель говорил не о «доме Хульды», а скорее о «воинах-хульдах», пришедших в склеп Эстигена Трутовика, живого мертвеца, с которым его связывала многовековая история или даже кровные узы, ведь предком Фенделя был некий Фельберих Эйхаз.

— А Эйхазы ведут свой род от Трутовиков, а именно от Эстигена, – наконец объявил он изумленным хозяевам так же громко, как когда-то говорил с хозяином и гостями трактира «Туманы Звездчатки».

Вернувшись на свое место у камина, он вновь задумчиво замолчал и закутался в плащ, от которого пахло сыростью, – Фендель откуда-то достал его без всяких объяснений. Быть может, ему хотя бы отдаленно хотелось почувствовать себя в своей хижине на берегу реки Лисички.

— Клянусь святыми пустотелыми трюфелями, он ушел навсегда, – вскоре прошептал отшельник так тихо, что ни Хульда, ни Уилфрид его не услышали.

Фендель с тоской смотрел на пляшущие язычки пламени и думал – мысли его текли ясно, совсем не так путано, как он выпускал их в окружающий мир: «Он прошел мимо прядущих пауков всех веков и не угодил в их цепкую паутину, он ушел по тропам, уже не бесконечным, в неведомые дальние края, где примут его с добром, ибо таков Ее дар. Мать скорбящих, Серая Ведьма, услышь мою благодарность и даруй мне когда-нибудь такую же милость!»

На следующий день Фендель смотрел на третий гоблинский фонарь, словно не помня, что только что сам зажег его. В красноватом свете его исхудалое, измученное лицо напоминало маску с искаженными чертами. Хульда, настороженно наблюдавшая за ним из своего угла, вздрогнула при мысли, что он все меньше и меньше напоминает квенделя, и не только из-за необъяснимого поведения. А Фендель вдруг откашлялся и сказал:

— Тенистые тропы выстелены мягкими иглами. Они никогда больше не пройдут по ним, не увидят голубое небо. Ах, добрые и прекрасные! – В голосе его звучало глубокое сожаление, словно он горевал о тех, кто пересек теневую границу в день зимнего солнцестояния.

— Святые трюфели, что ты имеешь в виду, Фендель? – обратилась к нему Хульда.

— Врата закроются навсегда, и на земле станет темнее, когда потускнеет серебро, – услышала она в ответ.