Книга Наёмник мёртвых богов, страница 137 – Элеонора Раткевич

И последнее – Слово Одиночества. Больше не было никого. Была боль, страх, стыд, отчаянье, был сам джет, и больше ничего и никого, даже ненавистного врага. Он был один во всем мире – но и мира тоже не было.

Джет закричал. Внезапно боль и прочее отступили, исчезли. Как и полагается, совершенно бесследно. Джет чувствовал жгучий холод: еще бы, он весь мокрый насквозь. Он… джет снова коротко вскрикнул.

— Кто? – тихо произнес он, потом снова закричал. – Кто я такой? Как меня зовут? Как меня зовут?

Мастер Керавар бешено взглянул на него. Даже маги не могут убивать взглядом; во всяком случае, Керавар не умел, иначе убил бы. Он стоял, тяжело и быстро дыша от гнева, потом поднял руку, отвесил джету пощечину в полную силу и вышел так быстро, словно за ним гнались…

— Полегче, малыш, – пробормотал Иллари, утирая лоб, – полегче. Я пока еще тоже жить хочу.

— Прости, господин, – сдавленно произнес джет, тоже утирая холодный пот.

— Пустое, – раздраженно махнул рукой Иллари, – оставь. Да какой я тебе сейчас, к лешему, господин? Я государственный преступник, а за мою голову объявлена награда. Считай, что мы с тобой друзья, идет?

Повеселевший джет благодарно кивнул. Причина внезапного порыва Иллари была, однако, совсем иной. Он и сам не признался бы себе в том, что заставило его предложить дружбу вассалу. Просто высокомерие Иллари так и не переросло в спесь, столь свойственную столичным придворным, а врожденное чувство справедливости не позволило ему считать себя господином человека, который настолько превосходил во всем его самого.

— Что-то я опять проголодался, – почти пристыженно произнес Иллари, чтобы сгладить возникшую неловкость.

— Ой, я совсем забыл! – воскликнул джет и принялся разгребать угли.

Новая порция клубней успела не только испечься, но и остыть. Джет подбросил еще углей, закопал в них еще несколько клубней и принялся вместе с Иллари уплетать остывшее лакомство, которое отнюдь не стало менее вкусным.

— Крепкая у тебя выдержка, – невнятно произнес Иллари с набитым ртом, все еще не в силах оправиться после недавнего потрясения. – И как ты еще ухитрился сохранить рассудок?

Джет поднял на Иллари свои лиловые глазищи.

— Тогда или потом? – без улыбки спросил он.

— И тогда, и потом.

— Тогда – не знаю. Разве что чудом. А потом… – в глазах джета вновь замерцала тоска по дому. – Когда мне объявили приговор… ну, об изгнании… я пошел попрощаться с Деревьями. Этого мне запретить не могли.

Вновь ветер воспоминаний донес до Иллари восхитительный запах волшебной рощи.

— Они как раз цвели… и были такие красивые… я не мог уйти от них, не мог… и я сорвал себе веточку на память. Я ничего не знал тогда… что в изгнании сходят с ума, не знал… и почему, тоже не знал. Это уже потом, когда я побродил по городам и увидел…

Джет судорожно сглотнул, и Иллари мысленно содрогнулся вместе с ним. Какой же ужас должен был испытать мальчишка, увидев своих изгнанных соотечественников, превратившихся в грязных, нищих безумцев. И насколько больший ужас он пережил, сообразив, что и ему была уготована та же участь. Даже и без слов джета Иллари знал, как тоскливое непонимание терзает джета: он-то отчего не сходит с ума? Как долгими бессонными ночами он в мучительном ожидании прислушивается к собственному разуму: не началось ли? Как он, едва усталость берет верх и властно требует сна для измученного тела, с воплем вскакивает, еще не до конца проснувшись, ибо снилось ему, что безумие подкралось и овладевает его рассудком.