Книга Душа мира, страница 173 – Мария Токарева

«Мне не нужны твои подарки, принц. Мой главный подарок – это свобода простых людей от гнета льоров», – доносился отчетливый голос из прошлого. Олугд даже вскочил с каменной скамьи в саду и нервозно обернулся, взметнув серебряные полы туники. Он все еще надеялся, что чудо исцеления от каменной чумы дошло и до Юмги.

Но к концу третьего дня всеобщего ликования чародей осознал, что мироздание поставило его, и только его перед неким сложнейшим испытанием. Предстояло что-то переосмыслить, притом как можно скорее. Они ведь все при исцелении Илэни уловили что-то невероятное, внеземное, словно мудрость исконных начал открыла тайну всеединства. Но оно ускользнуло из сознания в тот раз, потому что Олугд кинулся за Инаи.

Чародей снов бродил насупленный, как снеговик весной, однако вряд ли таил на кого-то зло. Скорее, оправданную детскую обиду.

«И это всё? Ведьма, которая убила моих родителей, не получила никакого наказания?» – твердил он, оставаясь с Олугдом вдвоем. Тогда Инаи не стеснялся гневных слез, не боялся предъявлять претензии, потому что Сарнибу не услышал бы. Он слишком долго ждал возвращения своей возлюбленной, настоящей, а не укрытой топазами. Олугд понимал в той или иной мере обоих. Потерю Инаи уже никто не искупил бы, но и Сарнибу не лгал, когда доказывал, что топазовая чародейка без талисмана невероятно изменится. У Илэни – топазы, у Юмги – каменный саркофаг, однако гордая воительница не поднимала оружие для напрасного кровопролития.

— Юмги, а какая ты на самом деле? – впервые спрашивал Олугд, приближаясь к статуе. Все эти годы он любил созданный им образ, но ведь они так и не успели по-настоящему узнать друг друга. Тогда, давным-давно, Олугд вовсе не намеревался помогать в восстании против льоров. Теперь, когда они все узнали горькую правду о происхождении знатных фамилий, каждый из уцелевших первым двинулся бы против старых жестоких порядков.

Трусы! Какими же они все оказались трусами! Не позволяли ячеду развиваться даже без магии, намеренно отупляли его, не раскрывали секреты лечения многих болезней, прятались от них в башнях, все выше и выше, все дальше и дальше. И все из-за записанного на подкорке страха, что кто-нибудь из ячеда прикоснется к случайно попавшемуся талисману-самоцвету и услышит его пение, разрушая все удобные сытые мифы.

Наверное, за равенство льоров и ячеда боролся Огира – может, он что-то понял. Или ему рассказали, или инстинктивно он догадывался: нет глухих и слышащих, нет избранных и проклятых, нет право имеющих и ничтожных. Все равны!

И об этом не писали ни в одной библиотеке чародеев, потому-то за двести лет прилежных трудов Олугд из пылкого юноши превратился в унылого книжного червя, но так и не приблизился к разгадке. Он присвоил окаменевшую Юмги как еще один бесценный трофей, возвел свои страдания в абсолют, словно похоронив их под стеклянным саркофагом. Он боялся по-настоящему любить, опасался, что последнее признание воительницы предстало лишь порывом отчаяния перед жуткой участью, а не проявлением истинных чувств.

— Юмги, мне ведь придется тебя заново завоевывать, – говорил по давней привычке Олугд. – Я совершенно не знаю, какая ты на самом деле. Я не видел тебя. Сначала смотрел через призму восприятия моего отца, потом через приукрашенный кристалл твоей… нет, не гибели. Сна! Эйлис спит. Видишь, он пробуждается? Что же ты?.. Или тебе снится слишком сладкий сон, где все равны? Но посмотри, Юмги! Здесь, в малахитовом льорате, прямо сейчас настает твой идеал. Юмги… Юмги… Да, мы все затеряны в снах Эйлиса.