Книга Голод Рехи, страница 197 – Мария Токарева

«Что, если я – меч? Просто превратился в эльфа по велению линий. Вон у Сумеречного меч тоже менялся как вздумается», – предположил Рехи и оступился, но тогда же крепкая пятерня Ларта сомкнулась на запястье, возвращая к реальности.

— Не зевай!

Что стоило теперь сбросить эльфа-спутника, подставить подножку и отправиться на все четыре стороны? Да запросто! Но Рехи знал, что друг уже никогда его не предаст, поэтому почти без боязни пробирался через горы следом за ним.

Их окутывали туманы и вихри, несущие каменную пыль. Вскоре совсем близко к пикам гор подступила дымка облаков. Не такие уж плотные они оказались, хотя с земли представали самым настоящим тяжелым пологом. Много удивительного насмотрелся Рехи: переливов разноцветных горных пластов, причудливых колючек, пробивавшихся между камней, незнакомых мелких ящеров. И с вышины неизменно открывался вид на пустошь у подножья. Бесконечную унылую пустошь.

— И тут-то мы живем.

— Какой мир дали, в таком и живем, – отозвался Ларт. Освобождение от оков вернуло ему подобие былой веселости. – От нас зависит, каким он станет.

— Я бы не был так уверен.

— Думаешь, все твой Двенадцатый? Так мы ему по морде дадим. И все! Наш мир, – подбадривал спутника Ларт, а Рехи уже давно сомневался в собственных словах. И все же неумолимо брел вперед.

Множество шершавых камней служили им и тропой, и постелью на коротких ночевках. Осмысленные сны, правда, не приходили. Рехи устало приваливался к Ларту, а затем попадал только в смутный мир линий – изрубленный лес. С каждым днем там оставалось все меньше гнили. Значит, Сумеречный Эльф сделал все правильно, значит, знал, что и как рубить. Рехи не знал ничего, и собственное невежество впервые угнетало.

— Знание – сила, – донесся голос, когда Рехи в очередной раз прогуливался по миру линий, колыхавшемуся смутной пляской теней.

— Но сила – не свобода. Мне бы свободы от всего этого, – отозвался ему в тон Рехи. Он постепенно привыкал, что кто-то читает его мысли, улавливает тревоги и действительно отгоняет Двенадцатого.

— Свобода – это миф, чтобы ты отказался от самого себя. От жизни, от любви, от привязанностей и собственных целей. Все ради помощи всем и каждому. Но если ты отказался от самого себя, кому ты поможешь? Если ты себе не помог.

— Я не откажусь от Ларта. И найду Лойэ. От нее я тоже не отказался, – кивнул ему Рехи. Сумеречный одобрительно улыбнулся:

— Иногда несвобода прочнее, лучше, она более… настоящая, как теплый мех под пальцами, как плач твоего первенца, как дом, который надо защищать. Все это несвобода. Но если отказаться, если уничтожить в себе само стремление к этому: к покою, к счастью, сможешь ты других сделать счастливыми? Холодный идол, ложное божество. По-прежнему лишь человек, жалкий человек, мелкий, – голос его мерк и таял, превращаясь в шепот. – Какой я еще? Я терял сотню раз и своих первенцев, и жен, и очаг. А спутником мне становился только ветер, носящийся между мирами. Каждый раз, каждый проклятый раз, когда я пытался кого-то спасти, великие знания говорили мне, что нельзя. Вот так вокруг меня никого и не осталось. Только я, последний ученик Митрия. И он… тоже все потерял.

Рехи с отвращением поморщился:

— Разве он что-то терял?

Эта непогрешимая фигура в сияющем одеянии всегда раздражала своей благостностью при полном бездействии. Он призывал ничего не иметь, чтобы ничего не утрачивать. Нет потерь – нет горестей, только мертвенный покой для великих добрых дел.