Книга Разрушитель, страница 160 – Мария Токарева

Ходила Смерть за ручку со Сном, ныряла поземкой под арки домов. Машины ковшами сгребали снег: в сугробах солнечный блик оказался заперт, отраженный полуднем в первых кристаллах небесного хлада. Солнце ушло, в этом городе никто его не ждал.

— Дом… Надо найти свой дом! Я знаю, где мой дом! – твердила Эленор, кутаясь в черное пальто – неужели ей тоже выдали саван? – и бежала сквозь дворы и канавы. Кто и зачем разрыл все улицы? Будто окопы накопали, будто снарядами наделали много воронок. Конец после конца? Будущее без прошлого? Тревожные видения сна? Просто улица и поземка. И время, застывшее всеми стрелками на полуночи. Полночь вечности, полнота бытия. На краю всего. И внутри себя, своего сердца. Не удавалось только отогреть ледяные руки.

— Как же я попаду без ключа! – спохватилась странница снов. – Домой! Домой меня пустите!

Казалось, небо над головой покрыто хитоном – завесой серых туч, снежных вихрей и облетевших листьев вечной осени. Сквозь бузинные заросли неверных молитв слух буравил звук – птичий голос. Птицы-птицы, клином улетели на юг, к жизни, оставили в зиме. С одной лишь птицей-девой, со Смертью, раскинувшей крылья рябью двоичного кода. Вместо древа – сеть, вместо всего – провода. Исходный код мира, линии. Черные-белые и серые – для живых. Золотые – для иных мест. Для иных времен. Но хотелось в свой многоскорбный мир. Домой! Как же хотелось домой! Только память глушила птица-Смерть. Она пела надрывно и неразборчиво:

— Если дом спрятан да во словах, нестрашна смерть и ничтожен страх.

В этом месте одновременно случалось рождение и погребение. Слова здесь умели петь, идеи парили, а не умирали – напоенное смыслом никогда не умирает, лишь прячется за ширмой временного небытия.

Но как бы найти слова, чтобы ожить? Только лишь хризантемный блик в подвале, оконный хаос без лиц. Толпа в муравейниках бетонных, отсутствующее присутствие. Слабый оттиск бытия и смысла. Зачем возвращаться туда? Куда? В табличный мир ожидания без конца. Ожидания конца – встречи с ним.

— Без него не вернусь! Не надейся! – крикнула Эленор, и мороки Смерти, казалось, отступили.

— Иди-иди, ищи-ищи, – ответила серая птица, и дверь знакомого подъезда открылась, запищал домофон. Лифт не работал, ступени до третьего этажа – как знакомо. И незнакомо. За стенами как будто ходили соседи, но как будто только тени. Тени тех, кто жил когда-то, кто пришел раньше и ушел без нового начала. Лишь отзвук их шагов в квартирах города Смерти остался.

— У меня ключа нет! – спохватилась Эленор, но потянулась к карману чужого черного пальто и вдруг нашла связку ключей.

Дверь открылась. Дом… незнакомый и знакомый дом. Двухкомнатная обитель ожидания. Маленькая кухня, гостиная и спальня. Вот, кажется, и все. Вот, кажется, и дома. И можно остаться, стать шорохом забытых шагов. Смотреть на сотни музыкальных шкатулок, китайских вееров и иных его подарков. Его… Нет-нет! Она здесь была ради него! Она не могла остаться!

Эленор застыла в дверях, замечая, как много вокруг музыкальных шкатулок. От каждой доносился смутный шорох, не песня и не звук, как будто тихий зов:

— Найди мое имя, найди мое новое имя, если старое похищено тьмой.

И Эленор шла на этот зов. Квартира казалась бесконечным лабиринтом. Она блуждала среди шкатулок и тумана, наверное, вечность, но наконец… пришла на кухню. И обмерла: за столом, где стояла миска сладкого риса с изюмом, сидели отец и мать. Молодые. Безвинно и безвременно убитые.