Книга Уездные тайны или провинциальный детектив, страница 28 – Диана Курамшина

— Самоуверенный хороший врач – сочетание опасное.

— Оленька…

— Молчу.

Она покачала головой, решив, видимо, что язвительность – ещё один остаток горячки, с которым лучше временно смириться.

Я снова повернулась к столу. Книги, письма, тетради – всё, что осталось от прежней хозяйки этого тела, одновременно помогало мне и загоняло глубже. Каждая новая мелочь рассказывала, кем была Ольга, и тут же напоминала, насколько я здесь чужая.

Под хрестоматией обнаружился небольшой кожаный кошелёк. Внутри позвякивало несколько монет, лежали шпильки, напёрсток и две бумажки, сложенные вчетверо. Первую я развернула без особого интереса и тут же почувствовала, как исчезают остатки лёгкости после разговора с тётушкой. Расходы: мука, свечи, масло, уголь… Какие-то мелкие починки, цена за мясо, плата прачке. Почерк был скорее всего Ираиды Степановны.

На второй бумаге начинался черновик прошения. Всего несколько строк, одна зачёркнута, но слов оказалось достаточно: «Осмѣливаюсь покорнѣйше просить…»

Я аккуратно сложила лист. Вот тебе и вся высокая мистика. Можно сколько угодно думать о времени, чужом теле и невероятном происшествии, которого медицина объяснить не в состоянии, но в конце концов всё упиралось в муку, свечи, уголь и деньги на жалованье прислуге. Если я не вернусь к работе, жить этой семье вскоре станет не на что.

Внизу хлопнула входная дверь, потянуло холодным воздухом из сеней, потом послышался низкий мужской голос. Ираида Степановна прислушалась.

— Должно быть, Платон Аристархович. Ты бы к кровати перешла, а то увидит тебя над бумагами и опять начнёт сердиться.

Мне очень хотелось заметить, что ежедневное прощупывание пульса врачом, который недавно признал пациентку мёртвой, вызывает у меня определённые сомнения в необходимости подобной процедуры. Но спорить с медицинскими порядками этого века пока было рановато.

Через минуту за дверью раздалось предупредительное покашливание, и в комнату вошёл Платон Аристархович Бырдин. Сегодня доктор явился в тёмном сюртуке, уже слегка потёртом на локтях, но безукоризненно вычищенном. Седые бакенбарды были расчёсаны, воротник застёгнут, сапоги начищены до тусклого блеска, а выражение лица сохраняло ту почтенную важность, которая особенно забавно смотрится у человека, прекрасно помнящего, что несколько дней назад он совершил профессиональную ошибку весьма неприятного свойства.

Бырдин поставил саквояж на стул, поклонился Ираиде Степановне, мне – чуть короче, а потом заметил раскрытые книги. Брови немедленно полезли вверх.

— Так-с. Уже до учёных занятий добрались?

— Я сижу за столом, Платон Аристархович. Пока только это.

— Сидеть, сударыня, тоже можно сверх меры, – проворчал он, расстёгивая саквояж.

— Никогда бы не догадалась.

Доктор бросил на меня косой взгляд. Не сердитый – скорее обречённый. Похоже, способность огрызаться окончательно вошла в число признаков благополучного выздоровления.

Ираида Степановна, не дожидаясь нового обмена любезностями, помогла мне подняться. До кровати было всего несколько шагов, но колени всё равно успели напомнить, что героические свершения пока придётся отложить. Я опустилась на край матраса, а Бырдин уже подошёл ближе.

Сначала ладонь на лоб. Потом пальцы на запястье. Доктор молча считал удары, чуть шевеля губами, и я автоматически начала делать то же самое. Пульс оставался слабым, но уже не таким частым, как прежде. Бырдин заглянул мне в глаза, попросил высунуть язык, после чего велел глубоко вдохнуть. Я послушалась. Потом он наклонился и приложил ухо почти к самой груди. Я невольно уставилась в потолок. Стетоскоп уже существовал. Более того, насколько помнила, двуушный вариант Камман предложил лет двадцать назад. Но где именно можно было бы приобрести подобное чудо и должен ли был оно иметься у провинциального рязанского доктора, я не знала, поэтому благоразумно промолчала.