Книга Лечение измены от полковника, страница 65 – Елена Ткачева

На третье утро Котов вошёл не один. За ним в палату шагнул незнакомый мужчина в штатском — крепкий, коротко стриженный, с лицом, на котором ничего не читалось. Котов закрыл дверь, повернулся к Громову и сказал негромко, без предисловий:

— Тарасов задержан. Сегодня, в четыре утра, на выезде из части.

Надежда замерла на стуле. Руки, лежавшие на коленях, стали чужими — она чувствовала их, но не могла пошевелить пальцами. Громов лежал неподвижно, но она видела, как чуть дрогнули желваки на его скулах. Единственный знак. Он ждал этого. Знал, что придёт.

— Как? — спросил Валерий. Одно слово, сухое, как протокол.

— Пытался вывести документы со склада. Накладные за январь — те, которых не было в декабрьской проверке. Мы перекрыли выезд после показаний кладовщика. Тот раскололся ещё вчера — не выдержал, когда понял, что мы поднимаем цепочку выше.

Котов замолчал и посмотрел на Надежду. Она выдержала его взгляд, и в этом взгляде майора было то, чего не было раньше, — не жалость, не сочувствие, а спокойное признание: теперь можно. Теперь ты имеешь право знать всё.

Котов достал из папки несколько листов, сложенных вдвое, и положил на тумбочку рядом с кроватью — аккуратно, как кладут документы на стол начальнику. Не Надежде. Громову. Но говорил он, глядя на обоих.

— Кладовщик дал показания на Тарасова и ещё двоих — прапорщик со склада ГСМ и водитель из хоз. роты. Цепочка замкнулась. Сумма, которую мы видим на бумаге, — уже не восемьсот тысяч. Один миллион двести за квартал. И это только то, что смогли восстановить по накладным. Реальная цифра — выше.

Громов не протянул руку к бумагам. Лежал, глядя в потолок, и желваки на его скулах работали медленно, ритмично, как часы. Потом он сказал — тихо, но так, что незнакомый мужчина в штатском чуть подался вперёд:

— Прапорщик — кто?

— Лейтенант Северов. Перевёлся из другой части полгода назад. По нему отдельная линия — похоже, Тарасов его перевел специально.

— Специально, — повторил Громов, и в этом слове было не удивление, а подтверждение. Он уже знал. Догадывался, выстраивал, лежа на этой койке. И теперь просто сверял свои расчёты с расчётами следствия.

Надежда слушала и понимала, что каждый звук в палате — каждое слово, каждый писк монитора, каждый шорох бумаги — отпечатывается в ней с болезненной чёткостью. Она прожила с Макаром и не знала его. Не знала, что он умеет подбирать людей, как детали для механизма. Не знала, что ему знакомо слово «специально» в этом значении. Не знала, что человек, который наливал ей чай и спрашивал про день, мог в четыре утра вывозить со склада документы, чтобы спасти себя.

— Надежда Юрьевна, — Котов повернулся к ней, и голос его стал другим — мягче, но не менее официальным. — Вам нужно будет дать показания, формально вы — свидетель. И кое-что из того, что вы знаете, может оказаться важным.

Она кивнула. Не переспрашивала, не уточняла — просто кивнул. Жена Макара Тарасова перестала существовать где-то между ночью у окна и этим серым утром. Оставался свидетель. Оставался человек, который видел то, что видел, и знал то, что знал. И это было — впервые за долгое время — не больно. Просто факт.

— Я даже не подозревала его в таком, — сказала Надежда, и голос её прозвучал тихо, почти ровно, но за этой ровностью стояла такая пустота, что Котов на мгновение отвёл взгляд. — Я жила с человеком и не видела... Нет, не так. Я видела — но не то. Поздние возвращения, чужие духи, отговорки — я думала, это другая женщина. Думала, измена. А это было... это.