Книга Лечение измены от полковника, страница 64 – Елена Ткачева

— Ты должен был сказать мне раньше, — прошептала она. Не упрёк. Скорее — констатация того, что всё могло быть иначе, если бы молчание не стало их общим привычным языком.

— Не мог, — ответил он просто.

Монитор пискнул — ровно, спокойно, словно соглашаясь. Надежда опустила взгляд на свои руки и увидела, что пальцы разжались. Кулаки, которые она сжимала всю ночь, наконец раскрылись сами — ладони были тёплыми, с красными следами от ногтей. Она посмотрела на эти следы и подумала, что это, наверное, и есть тот момент, когда злость заканчивается и начинается что-то другое. Не прощение. Нет. Но — ясность. Точное, выжженное понимание того, что было и что будет дальше. Макар — в прошлом. Этот человек — в настоящем. И всё, что она должна сделать, — не отвести взгляд.

Она подняла глаза и встретила его взгляд. Он не отвёл — смотрел прямо, и в этом прямом взгляде было то, чего она раньше в нём не видела: не сила, не власть, не привычка командовать, а усталость. Простая, человеческая усталость человека, который слишком долго держал чужие секреты в чужом кармане.

Котов который стоял до того молча произнес:

Я услышал вас полковник- развернулся и вышел с полаты.

— Котову нужно время, — сказал Громов, и голос его выровнялся, словно разговор вернул ему то, чего не могли вернуть капельницы. — Он работает аккуратно. Но Тарасов не дурак — он начёт заметать, если ещё не начал. Аудиторская проверка, рапорт, потом авария — между этими точками есть зазор. В этот зазор он мог успеть многое.

— Успел? — спросила Надежда.

— Не знаю.

Она обдумала его слова и поняла — он прав. Макар действовал быстро, но не всесильно. Где-то он споткнулся. Где-то система, которую он выстраивал полтора года, дала трещину раньше, чем он успел её залатать. И эта трещина была — Валерий. Живой, дышащий, лежащий на больничной койке и рассказывающий ей правду хриплым голосом в сером утреннем свете.

Громов закрыл глаза — не от усталости, а потому что, видимо, сказал всё, что хотел. Лицо его разгладилось, морщины на лбу стали чуть мельче. Надежда смотрела на него и думала, что впервые рядом с мужчиной чувствует не страх и не привычку, а что-то, у чего пока нет названия. Может быть, позже она подберёт слово. А пока — просто сидела рядом и слушала, как ровно и спокойно пикает монитор, отсчитывая удары его сердца.

Два дня прошли в больничном ритме — капельницы, перевязки, короткие визиты медсестёр и длинные паузы тишины, в которых Надежда училась сидеть рядом с человеком и не заполнять пустоту словами. Громов спал больше, чем бодрствовал, и она быстро поняла, что его сон — не слабость, а лекарство. Тело делало то, что не позволял ему разум: восстанавливалось, пока воля отдыхала. Она читала — принесла из дому старый потрёпанный томик, который не открывала лет пять, и обнаружила, что не помнит ни одной строки. Буквы складывались в слова, слова — в предложения, но смысл ускользал, утекал сквозь пальцы, как вода, и в конце концов она перестала притворяться и просто сидела, слушая ровное пиканье монитора.

Котов приходил каждый день — дважды в первый, один раз во второй. Не задерживался, не садился, задавал вопросы и уходил.

Однажды она поймала его в коридоре и спросила как движется расследование. Майор помолчал, посмотрел мимо неё — на стену, на часы, на свои руки, — и сказал только: «Работаем, Надежда Юрьевна». Она кивнула и вернулась в палату.