Книга Тихие люди, страница 104 – Пол Клив

— Я…

Коронер снова накрывает руку Зака простыней. Я не в состоянии вымолвить больше ни слова, но она поняла, что произошло. Я просто не могу. Протянув ладонь, я опускаю ее на руку Зака. Между нами простыня, но я чувствую остаточное тепло.

Кент с коронером отходят в сторонку, чтобы я мог поговорить с Заком. Я говорю ему, что мне очень жаль. Что мы его любим. Что он заслуживал лучшего. Что теперь все будет хорошо. Я говорю ему, что он хороший мальчик. Лучший. Что мы гордимся им, что он сделал нашу жизнь прекрасной, он сделал ее лучше и мы будем очень по нему скучать. Я говорю ему, что однажды мы снова будем семьей. Я не говорю, что долго ждать ему не придется. Мне хочется рассказать ему обо всем, чему я уже не смогу его научить: как ездить на велосипеде, как водить машину, как бриться, как завязывать галстук, – о целой жизни, полной открытий, которые не имеют никакого значения, если этой жизни уже нет.

Я прошу у Зака прощения за то, что не сумел защитить его.

— Когда мы сможем его забрать?

— Завтра, – отвечает коронер.

Я направляюсь назад, к дверям. Детектив Кент следует за мной. На полпути я спотыкаюсь, падаю на одно колено и стряхиваю руку Кент, поведя плечом, когда та пытается помочь мне подняться. Встаю на ноги, но падаю вновь, сползаю по стене в тамбуре морга. Сажусь в угол и рыдаю, прикрыв лицо ладонями. Кент не знает, что сказать или сделать, и я спрашиваю, можно ли мне получить тот стакан воды.

— Конечно.

Она выбегает за двойные двери, а через секунду я следую за ней. Подхожу к второй каталке и срываю простыню с лежащего там тела. Этому мужчине может быть тридцать, сорок или пятьдесят лет; истинный возраст скрыт тем, что с ним сделала смерть. Лукас Питтман. Я знаю, на кого смотрю, – не потому, что голова трупа смята жестоким ударом, а из дыр в теле торчат острые кости, а из-за бирки с именем, болтающейся на пальце его ноги. Там выведено черным маркером: «Лукас Питтман».

Я сбрасываю Лукаса Питтмана на пол.

И дважды от души пинаю лежащего, прежде чем Кент и коронер успевают оттащить меня прочь.

Они проводят меня к лифту. Никаких разговоров, никаких светских бесед. Дверцы разъезжаются в стороны. Детектив Кент подталкивает меня внутрь и следует за мной; коронер остается снаружи, глядит нам вслед. На лице Кент читается легкая досада, на лице коронера – сочувствие, если только я не разучился читать по лицам. Двери закрываются. Повязка на моей кисти еще сильнее окрасилась кровью, четыре отдельных пятна над костяшками пальцев пытаются слиться воедино. Я разглядываю повязку, а Кент молчит. Она не выговаривает мне за отвратительную выходку. Не жалуется, что я испортил полицейским улики. Впрочем, Питтман не станет выдвигать встречных обвинений в суде.

Наконец она прерывает молчание:

— Надеюсь, вам полегчало?

— А знаете что? Еще как полегчало, – говорю я. – Ерунда, конечно, но, если учесть все обстоятельства, это намного лучше, чем ничего.

— Может, вам стоило бы немного отдохнуть перед тем, как навещать жену? – предлагает она.

— Справлюсь как-нибудь.

— Вы сумеете себя контролировать?

— Да.

Кент нажимает кнопку с цифрой «4». Вероятно, в этой больнице, как и в полицейском участке, четвертый этаж – то место, где происходит все самое интересное.