Книга Убийство в летнюю ночь, страница 93 – Тимур Суворкин

Приказчик поднял нож и шагнул ближе.

В этот миг отчаяние подарило Фролу Федосеевичу последнюю, безумную надежду. Вспомнил он удар тайный, удар чертопузовский, тот самый, которому его отец учил, а отца дед, а деда прадед. Тот самый, который Уайта в могилу отправил. Сжал кулак купец да собрался весь, чтоб из последних сил рвануться и ударить, ударить наверняка, прям в висок, туда, где жилка у Тимохи бьется. Насмерть. И уж приготовился он к броску, уж и обманное движение сделать изготовился, а затем взял… да и разжал ладонь.

Устал он от всей крови, от всей этой бойни бесконечной. Уайт, Гамильтон, Невермор – их искаженные лица все перед взором его прошли. И так слишком много людей погибло. Хватит уже. Довольно.

Вздохнул Фрол Федосеевич, отряхнул пыль с одежды, поднял глаза к небу бездонному да и кивнул приказчику.

— Делай что хочешь, Тимоха, уж кому-кому, а не мне тебя судить, – сказал так купец, закрыл глаза да и подставил грудь.

И вонзился нож.

Громко вонзился.

Глубоко.

В пыльную землю вошел.

Открыл купец глаза и увидел: стоит Тимоха перед ним, а по его запыленному лицу слезы текут, оставляя грязные борозды.

— Фрол Федосеевич… – голос приказчика вдруг сорвался. – Батюшка… Как же мы до такого докатились-то? Вы ж мне завсегда как отец родной были!

Сказал он это и кинулся к Фролу Федосеевичу, обнимая, а купец тоже зарыдал и Тимоху к себе прижал.

— Тимоха, родненький! Ты ж мне как сын. Как же вышло-то у нас так?

Затряслись худые плечи приказчика, заревел он еще пуще:

— Это англичане нас проклятые рассорили, из-за них все!

И понял Фрол Федосеевич: а ведь и верно же! Не выдержал да и выкрикнул:

— Чертов Уайт, аспид ливерпульский, торговец тряпошный, до чего он нас довел? В кого превратил!

— И Гамильтон еще!

— Плут этот Гамильтон, а Невермор – паук! Устроили нам ужасы эти.

— Подлецы они, Фрол Федосеевич, одно слово – подлецы, сами приехали, сами все это устроили, а нам, честным людям, отдуваться!

Обнялись они, зарыдали, прощения друг у друга просить начали.

— Я ж тебя, Тимоха, как сына люблю! Как же я не подумал, что под петлю тебя чуть не подвел, дурак я старый!

— А я дурак какой – вас чуть не погубил, вас, вы ж мне отца роднее! Вы ж меня от псов спасли, вы ж мне квас, когда я могилу копал, носили!

— А ты? Ты разве меня не спасал? Ты меня от Гамильтона спас и от Невермора и молоко мне с пряником печатным давал, чтоб не переживал я!

Еще пуще зарыдали они, но наконец кончились слезы. Вытер Тимоха лицо рукавом да посмотрел на купца с заботой.

— Фрол Федосеевич, а в усадьбе-то ужин, поди, сготовили, а вы ж не ели толком сегодня. Поедем назад скорее!

— И розы на могиле Неверморовой мы ж с тобой с утреца не полили.

— Точно, я и забыл! Поедемте и вместе польем!

Сказав это, они снова не выдержали, переглянулись да обнялись тепло и крепко.

И только они обнялись, только успокоились, как раздался топот копыт. Из-за поворота симферопольской дороги в клубах пыли вылетел им навстречу целый отряд жандармов.

Все они – в мундирах голубых, на вороных конях, при саблях да с усами лихими. А позади коляски несутся: в первой жандармский генерал мчится, во второй – полицмейстер вместе с исправником Книппелем, а в третьей – Ангелина Максимовна.

Обмерли Фрол Федосеевич да Тимоха, отпрянули было друг от друга, да поздно уже. Подскочила к ним кавалькада, пылью и грохотом их окружила, все пути к бегству отрезала.