Книга Помещица, страница 63 – Инна Дворцова

Я поняла. Это была клятва верности, данная духами дома своей последней Хранительнице. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Иди, — махнул он своей крошечной ручкой. — Делай, что должна. А мы тут присмотрим.

Я поднялась и пошла к выходу. Я сделала всё. Простилась со всеми, кто был мне дорог. Осталось последнее.

Кабинет, который когда-то принадлежал бабушке, а теперь стал моим, встретил меня запахом старых книг и сургуча. Я зажгла свечу на письменном столе, достала чистый лист гербовой бумаги и своё любимое перо. Руки не дрожали. Они просто онемели от холода, который шёл не снаружи, а изнутри.

Я писала недолго. Слова рождались сами. Это было моё завещание. Моя последняя воля.

«Я, Елизавета Викторовна Стрешнёва, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещала всё своё имущество, движимое и недвижимое, включая поместье «Чёрный ручей» со всеми землями, постройками и приписанными к нему деревнями, моим верным друзьям и помощникам, Варваре и Степану. С одним-единственным условием: продолжать моё дело. Защищать эту землю, оберегать Девять Деревьев Первого Сада и помогать людям, нашедшим здесь приют».

Я поставила подпись и дату. Растопила над пламенем свечи палочку тёмно-зелёного сургуча, капнула на сложенный втрое лист и прижала к горячему воску фамильную печать Стрешнёвых. Кольцо на моём пальце было холодным как лёд.

Затем я подошла к книжному шкафу, нажала на потайную резьбу в орнаменте. Панель бесшумно отъехала в сторону, открыв небольшой тайник в стене. Там лежали старые бумаги моих предков. Я положила своё письмо поверх них.

Закрыла тайник. Всё было кончено. Я сделала всё, что могла.

Подошла к окну и посмотрела на восток. Небо там только-только начало светлеть, окрашиваясь в бледный, пепельный цвет. Скоро рассвет. Последний рассвет перед самой долгой ночью.

Теперь слово было за землёй. И за огнём.

Ночь перед рассветом — самое тёмное и тихое время. Но в эту ночь тишины в «Чёрном ручье» не было. Воздух гудел от сдержанного напряжения, как натянутая тетива лука. Я сидела за столом в общей комнате, обхватив руками кружку с остывшим травяным отваром, и смотрела, как в очаге догорают угли. Снаружи во дворе, слышались приглушённые команды, фырканье лошадей и тихий лязг металла. Начиналось.

Первыми, ещё до того, как серая полоса на востоке стала серебряной, прибыли гвардейцы. Двор наполнился стуком подкованных сапог по мёрзлой земле. Во главе отряда, закутанный в тёмный плащ с меховым воротником, ехал Михаил. Он спешился легко, одним движением, и я увидела за его спиной не только гвардейцев в стальных кирасах, но и людей в серых робах — боевых магов гарнизона. Их лица были сосредоточены, а в руках они держали окованные железом посохи. Сила, которую они излучали, была почти осязаемой — холодная, дисциплинированная мощь.

Михаил вошёл в дом, и холодный утренний воздух ворвался вместе с ним. Снял перчатки, стряхивая с них иней. Наши взгляды встретились. В его глазах не было ни страха, ни сомнений — только стальная решимость. Он коротко кивнул мне, и этого было достаточно. Мы оба знали, на что идём.

Не прошло и получаса, как со стороны старого тракта послышался новый шум, который был более глухим. Это был Иван Дорохов со своими людьми, ветеранами Приграничья. Они не носили блестящих доспехов, их плащи были выцветшими и потрёпанными, а лица — обветренными и покрытыми шрамами. Но в каждом их движении чувствовался многолетний опыт выживания в этих суровых землях.