Книга Помещица, страница 30 – Инна Дворцова

Я намазывала блин маслом, Степан, сидевший на другом конце стола, увлечённо пересказывал Варваре, как ловко они вчера расставили морок-камни у северной заставы. Михаил пил свой утренний кофе, просматривая какие-то документы. От такой идиллии у меня сердце наполнилось благодатью, вот бы так каждое утро. Я тяжело вздохнула, понимая, что в ближайшее время такие редкие минуты спокойствия можно расценивать как подарок.

Внезапно Михаил аккуратно сложил бумаги, промокнул губы салфеткой, посмотрел на меня поверх чашки и абсолютно ровным, будничным тоном произнёс:

— Лиза, я вчера вечером отправил кречета с прошением в столицу, в канцелярию Синода. Если ты согласна, к осени мы получим официальное разрешение на брак.

В столовой повисла звенящая тишина.

ДЗЯНЬ!

Это Варя, застывшая посреди комнаты с подносом в руках, выронила блюдо с остатками блинов, и фарфор разлетелся вдребезги.

Степан, как раз отхлебнувший горячего взвара, поперхнулся. Он побагровел, закашлялся и принялся, остервенело бить себя кулаком в грудь.

Из-за большой изразцовой печи раздалось громкое, полное слёзного умиления шмыганье носом. Тихон даже не пытался скрыть подслушивание.

А со двора, прямо под открытым окном, донёсся оглушительный, похожий на лошадиное ржание одобрительный фырк Лукерьи.

Я сидела, замерев с ножом для масла в руке, и чувствовала, как горят щёки. Ни вставания на одно колено, ни романтических речей под луной. Просто поставил перед фактом за завтраком, между обсуждением поставок пороха и проверкой амбаров.

Но глядя в спокойные, тёплые глаза Михаила, в которых сейчас плясали смешинки, я поняла, что в нашем суровом мире, где каждый день мог стать последним, это и было самым правильным признанием. Никаких танцев с бубнами, только абсолютная уверенность друг в друге, проверенная совместными сражениями.

Я медленно положила нож на тарелку, стараясь унять дрожь в пальцах, и, не сдержав счастливой улыбки, ответила также спокойно:

— Я согласна, Михаил, до осени у нас вполне достаточно времени, чтобы сшить платье из лунного льна.

Посадка каждого нового семени Первого Сада превращалась в настоящую войну. Бабушка писала правду: Изнанка чувствовала, как мы отвоёвываем у неё мёртвую землю, и сопротивлялась с яростью загнанного в угол зверя.

Четвёртое и пятое семя мы сажали с разницей всего в несколько дней, и оба раза нам приходилось с боем выгрызать у Тьмы каждый дюйм пространства.

Воспоминания этих ночей слился в моей памяти в единую, изматывающую круговерть из вспышек пламени, лязга чёрного железа и пульсирующей боли в истощённых магических каналах.

Когда мы закладывали в землю четвёртое семя, на нас обрушилась целая волна низшей нечисти, ведо́мая пустошными гончими.

А вот пятое семя едва не стоило нам жизней, потому что Изнанка выпустила тех, о ком я с содроганием вспоминала. Пришли туманники.

Это случилось в самую глухую пору ночи. Воздух внезапно стал ледяным, а с Разлома поползла густая, неестественно белая пелена. Она не стелилась по земле, а двигалась целенаправленно, словно живой организм.

Я стояла на коленях, вливая резерв в посаженое семя, и с ужасом наблюдала, как оживают строки из старого гримуара: «туман сгущался, принимая очертания человеческих фигур, вытянутых, зыбких, с пустыми провалами вместо глаз. Они тянули призрачные руки… Тысячи голосов, сливающихся в монотонный гул», били по ушам, лишая воли и высасывая из тела тепло.