Книга Медовый месяц без волшебства, страница 24 – Нина Тимолаева

— Твои коробки здесь не помешают? — спросил Раймунд.

Она взглянула на небольшую стопку у стены. В верхней были карточки с задачами, в нижней — ткани и зимняя шаль.

— Я лучше унесу. Мне понадобятся карточки, пока ты спишь.

— Помочь?

— Возьми нижнюю. Верхняя легкая.

Они спустились вместе. В гостиной пришлось отодвинуть от стены ее стол, чтобы поставить под него коробку. Ножки стула теперь мешали открывать дверцу низкого шкафа. Раймунд перенес стул на другую сторону и предложил позже измерить промежуток у окна: может быть, стол встанет туда.

— Потом, — сказала Генриетта. — Сейчас сядь хоть на минуту. Мы с тобой ради отдыха затеяли целое переселение.

Он сел, вытянул ноги. Она стояла перед ним, поправляя гребень. Раймунд поймал ее пальцы, потянул к себе. Генриетта опустилась ему на колено, положила руки на плечи. Матрас был наверху, коробки не падали.

Поцелуй вышел долгим. Когда она отстранилась, его воротник остался у нее в кулаке.

— Я думала, ты хочешь спать, — сказала она.

— Одно другому не мешает так сильно, как принято считать.

— А вчера мешало.

Он перестал улыбаться, погладил большим пальцем ее запястье.

— Вчера мешало. Мне тоже жаль.

Генриетта кивнула и прижалась к нему щекой. Вчерашнее разочарование было еще близко; ей не хотелось извлекать из него ни шутку, ни долг. Хорошо уже, что он сказал это сам.

Через несколько минут Раймунд ушел наверх. Генриетта услышала, как он поставил туфли у лежака, потом тихо притворил дверь. Она наполнила кружку водой и села за свой стол.

Лист с задачами не помещался между стопкой салфеток и коробкой с карточками. Вторую коробку, слишком широкую, чтобы встать под стол, оставили на полу. Генриетта убрала салфетки на подоконник, открыла коробку, достала связку деревянных мерок. В Доме учения завтра разбирали покупки на общий вес, и ей хотелось придумать задачу посложнее обычной, такую, чтобы люди сначала поспорили, а потом сами обнаружили лишнюю меру.

Из кухни донесся стук: миска, которую она оставила сушиться на боку, съехала на дно мойки. Генриетта сходила, поставила ее ровно, вытерла мокрый край. Вернулась. Снова развернула лист.

В дверь постучали.

Леокадия стояла на крыльце со свертком желтой бумаги под мышкой и маленькой булкой в руке.

— Не говори, что вы завтракали. Я уже по дороге отломила край. Теперь дарить ее можно только близким людям.

Генриетта пустила сестру, обняла ее крепче обычного и тут же приложила палец к губам.

Леокадия остановилась.

— Он спит?

— Наверху. Мы только устроили ему комнату.

— Уже отдельную?

— Для дневного сна. После ночной работы.

— А, — сказала сестра. — Я принесла тебе бумагу. Хорошую, плотную. Осталась от описей. Никаких чужих записей на обороте, не смотри так.

Она привычно направилась в гостиную и на пороге замедлила шаг. Генриетта увидела комнату ее глазами: стол, придвинутый к столу, салфетки у стекла, белая полоса белья на перилах лестницы, два стула, на которых нельзя было сидеть. Дом был цел и светел, солнце ложилось на чистый пол; и все же сесть сестре оказалось некуда, пока Генриетта не переложила сверток.

— Мы вчера стирали, — сказала она.

— Вижу. Я тебя не проверяю.

— Я и не оправдываюсь.

Они посмотрели друг на друга и обе улыбнулись слишком быстро.

Леокадия села на край освобожденного стула. Бумагу она положила рядом с мерками. Булку разломила на две неравные части, меньшую взяла себе.