Книга Избранная, страница 40 – Юлия Белова

— Не уверена, что понимаю, о чём вы, — ответила Анна, не отводя взгляда.

Одаш резко шагнул вперёд, схватил её чуть выше локтей и притянул к себе.

— Что за спектакль с торговцем посреди площади — и на глазах у иностранной делегации?! — прорычал он ей в лицо, и в его голосе прозвучала не только злость, но и что‑то ещё — тревога, беспокойство, скрытое за гневом.

Это был первый раз, когда он по‑настоящему разозлился на неё.

Что задело его глубже — её непослушание или внезапное сомнение в собственных силах? В душе Одаша шевельнулась горькая мысль: возможно, он сам оказался не готов.

Ведь ему впервые доверили столь ответственное дело. Не просто формальный ритуал — а настоящую проверку. И он хотел — отчаянно хотел! — показать себя с наилучшей стороны. Не только перед послами, чьи холодные взгляды он ощущал кожей. Не только перед Анной, чьё одобрение вдруг стало для него необъяснимо важным. Но прежде всего — перед самим собой.

Он представлял это иначе.

В его воображении всё складывалось безупречно: чинная процессия, сдержанные речи, безупречная дипломатия. Но реальность оказалась насмешливой пародией на его мечты.

Сначала — недовольные перешёптывания послов из‑за отсутствия паланкинов. Затем — дерзкое приветствие Анны, прозвучавшее как вызов. А после — та сцена на площади: её схватка с торговцем из‑за какого‑то раба, её непоколебимая решимость, её непокорность.

Всё пошло не так. Совсем не так.

И теперь, глядя на Анну, он чувствовал, как внутри разгорается огонь — не только гнев, но и что‑то ещё, смутное, тревожное. Возможно, страх. Страх перед тем, что он не справился. Перед тем, что она — эта маленькая, упрямая девушка — каким‑то образом стала мерилом его силы.

Вот почему он сорвался. Вот почему его голос звучал так жёстко, а взгляд — так холодно.

— Представление?! — вспыхнула Анна, несмотря на боль в сжатых предплечьях. — Он едва не убил мальчика!

— Если тебе стало жаль его, ты могла просто купить или забрать. Стоило лишь назвать моё имя, — голос Одаша звучал ровно, но в глазах плескалось раздражение. — Зачем нужно было устраивать скандал и нападать на торговца?

— Он его избивал! — сорвалась на крик Анна, словно пытаясь вбить в него очевидную истину.

— Это было его право! — так же громко ответил наследник, и в его тоне прорезалась холодная непреклонность. — Его право, как хозяина. Ведь этот мальчик всего лишь…

— Раб? — перебила Анна, резко высвобождаясь из его хвата. — Да, вы правы. У него, как у хозяина, есть право избить его, морить голодом или просто убить. Конечно. Ведь мальчик — раб. Всего лишь раб. У него нет никаких прав, ведь в глазах хозяев он хуже скота. Так? Рабы — мусор, грязь под ногами господ. Их жизнь ничего не стоит. Их можно продать, купить, убить, подарить… Или даже разводить, как собак или свиней.

Она сделала шаг назад, голос дрогнул, но она продолжила, чеканя каждое слово:

— И я ни на минуту об этом не забываю. Ведь я тоже — всего лишь рабыня. А вы — мой хозяин. Я нарушила ваш приказ? Осмелилась опозорить своего господина? Теперь заслуживаю наказания?

С этими словами Анна опустилась на колени. Покорно сложила руки на груди, склонила голову, обнажая шею — классическая поза провинившегося раба. Та самая поза, которую в доме её бывшего хозяина вбивали в неё ударами и угрозами.