Книга Избранная, страница 170 – Юлия Белова

Айдан разрыдалась в голос.

Слезы катились по её щекам, оставляя на коже влажные дорожки, а пальцы судорожно сжимали край платья, будто она пыталась удержаться на краю пропасти.

Анна подошла к постели.

Одаш лежал неподвижно. Его кожа — бледная, почти прозрачная, как молоко, налитое в фарфоровую чашу. На лбу и над верхней губой выступили капельки пота, дрожащие, как роса на утренней траве.

Жар.

Снова.

Веки его подрагивали, будто за ними разворачивался кошмар, от которого он не мог проснуться. Губы шевелились — бессвязно, едва слышно, словно пытались вытолкнуть из себя слова, застрявшие где‑то в глубине сознания.

— Он пришёл в себя, — тихо, почти шёпотом, отчитался лекарь. — Узнал меня, узнал махирад, понял, где находится. А потом… рассудок помутнился. Начал бредить. Всё время говорил о какой‑то фее.

Анна почувствовала, как по её щеке скользнула первая слеза.

Она знала.

Знала наверняка.

Он не бредил.

Он звал её.

Именно так — «фея» — Одаш называл её в ту ночь, когда они впервые встретились. Тогда, в саду, под звёздным небом, он слушал её пение, а потом прошептал: «Ты — моя фея». Это прозвище стало их тайной, их личным языком любви, который никто другой не понимал.

Айдан плакала всё громче.

Её рыдания эхом отражались от стен, наполняя комнату болью, которую невозможно было заглушить.

К ней подошла Ферухе.

— Махирад Айдан, вам стоит отдохнуть, — не поворачивая головы, произнесла Анна. Её голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь — не жестокость, а необходимость. — Лекарь, позаботьтесь о госпоже. Ферухе, помоги.

Они вдвоём, мягко, но настойчиво, вывели плачущую женщину из комнаты.

И Анна осталась наедине с Одашем.

Она опустилась на край постели.

Взяла его руку — горячую, слабую, но всё ещё живую. Пальцы едва ощутимо дрогнули под её ладонью, и это прикосновение разорвало плотину внутри неё.

Слезы потекли свободнее.

Беззвучные.

Горькие.

Перед глазами вспыхнули воспоминания — яркие, болезненно чёткие.

Та ночь после пинайта.

Сад, залитый лунным светом.

Она пела — тихо, для себя, не ожидая, что кто‑то услышит. А он подошёл незаметно, встал за спиной и прошептал:

— Спой мне, моя фея.

Тогда он был таким…

Зажатым.

Неуверенным.

Но с сердцем, огромным, как океан.

Анна вспомнила, как сначала хотела использовать его.

Обвести вокруг пальца.

Убедить себя, что всё это — лишь игра, лишь средство для достижения цели.

Но незаметно для себя она упала в эту любовь, как падают в бездну — без шанса остановиться, без возможности вернуться.

Вспомнила, как он сиял, когда она сообщила о беременности. Как его глаза наполнились светом, которого она никогда раньше не видела.

А потом — как он страдал.

Когда их сын умер.

Для него это не было игрой.

Ни свадьба с Танги Нын, которую он отвергал с яростью, граничащей с безумием.

Ни её согласие с советниками, приведшее в его покои наложницу, — он не простил этого до конца.

Потому что любил только её.

До последнего вздоха.

До последнего биения сердца.

«Я поняла это слишком поздно», — подумала Анна, сжимая его руку так, будто могла удержать его душу в этом мире.

Анна застыла.

В какой‑то миг ей показалось, что это лишь игра воображения, обман уставшего разума, жаждущего чуда. Но нет — пальцы Одаша едва ощутимо, почти невесомо, сжали её ладонь.