Книга Императрица, страница 71 – Юлия Белова

«Это неправда», — шептала она про себя, и этот шёпот был похож на молитву, на детское заклинание, которым отгоняют кошмары: скажи нужные слова — и тени отступят. Но тени не отступали. Узор оставался на месте, упрямый, вечный, равнодушный к её страху.

В груди всё стянулось в тугой, болезненный узел — смесь неверия, ужаса и чего‑то ещё, горького и тяжёлого, похожего на предательство. Будто кто‑то взял её привычную, выстроенную по кирпичику жизнь, разорвал на части и теперь пытался сложить заново по чужому, древнему чертежу, где ей отводилась роль не человека, а символа.

— Это ошибка, — проговорила Анна вслух, и голос прозвучал хрипло, надтреснуто, будто ей не приходилось говорить целую вечность.

Сёстры смотрели на неё спокойно, без жалости, без попытки смягчить правду пустыми утешениями. В их взглядах не было ни сомнения, ни колебания — только знание, выверенное веками преданий. И от этого спокойствия становилось страшнее, чем от любого крика.

Анна сжала руку в кулак, так сильно, что побелели костяшки, будто могла стереть узор одним усилием воли, заставить его исчезнуть, как стирают мел с доски. Но он оставался там — неподвижный, неумолимый, как сама судьба, которая не спрашивает согласия.

«Я не избранная», — твердила она про себя, цепляясь за эти слова, как за спасительную верёвку.

Но в голове уже кружились строки пророчества, врезаясь в сознание острыми осколками, ранящими изнутри: «…между светом и тьмой», «…цена её пути — потеря части себя», «…любой, кто нарушит клятву, встретит погибель». Они звенели в ушах, заглушая все остальные мысли, превращая её волю в пыль.

Воздух в комнате вдруг стал густым и тяжёлым, словно пропитанным предчувствием беды. Анне стало невыносимо душно. Ей хотелось сорвать с себя одежду, распахнуть окно, выбежать на улицу, под холодный, резкий ветер, который выдует из неё эти чужие слова, эту чужую судьбу, прилипшую к коже, как смола.

— Что, по‑вашему, значит этот узор? — спокойно спросила Маолан, и в её голосе не было ни насмешки, ни торжества — только искреннее желание понять, как Анна пытается удержаться на краю.

— Эта метка — напоминание о клятве, данной мной богам, — попыталась Анна опровергнуть слова сестёр, цепляясь за единственное объяснение, которое укладывалось в её прежнюю картину мира. — Схожая есть у всех людей, которые давали мне клятву…

Она заговорила уверенно, почти убедительно, но на середине фразы осеклась. Слова повисли в воздухе, пустые и беспомощные. Потому что в памяти тут же всплыла строчка из пророчества: «…любой, кто нарушит клятву, встретит погибель». И от этой мысли всё внутри заледенело.

— Я не хочу этого, — прошептала Анна, и на этот раз в голосе прорвалась настоящая, живая боль — та, которую невозможно спрятать за гордой осанкой и холодным взглядом. — Не хочу быть ни ключом, ни печатью, ни приговором. Не хочу, чтобы мир склонялся передо мной. Я просто хочу остаться собой.

Слеза скользнула по щеке Анны — тёплая, тяжёлая, будто не просто влага, а сама тяжесть всего того, что навалилось на неё. Она не стала её вытирать. Пусть видят. Пусть знают: она не трепещет от предвкушения великой судьбы, не раздувается от гордости, не ловит восторженный блеск в чужих глазах. Она напугана — до дрожи, до тошноты, до звенящей пустоты внутри, такой, что даже голос не хочет звучать.