Книга Императрица, страница 231 – Юлия Белова

— Отдыхает. С ней Абби. Можете войти, но ненадолго. Сейчас для неё лучшее лекарство — сон, — спокойно, но твёрдо произнёс лекарь, будто очерчивал границу, за которую нельзя переступать, чтобы не потревожить хрупкое равновесие выздоровления.

Не успели Анна, Ардэн и Чоксо сделать и шага, как Тавер уже ворвался в комнату — стремительно, будто боялся, что если задержится хоть на мгновение, случится непоправимое. Ферухе тоже переживала за подругу, но осталась в покоях Анны вместе с Трэстом: её нынешнее состояние не позволяло ей метаться по дворцу, да и маленький принц нуждался в тепле и спокойствии. Чоксо пришёл лишь на минуту — удостовериться, что с Ниной всё в порядке, и тут же вернуться к жене и мальчику.

Когда они вошли, Тавер уже стоял у кровати, крепко сжимая руку Нины, опустив голову так, будто пытался удержать в себе весь тот страх, который грозил разорвать его изнутри. Абби и не думал скрывать своих чувств: глаза его давно опухли от слёз, а по пухлым щекам всё ещё катились новые, будто горе не собиралось отпускать его ни на миг. Для него хозяйка была целым миром — и мысль о том, что этот мир мог погаснуть, была невыносима.

— Ну чего вы все ведёте себя так, будто кто‑то умер? — даже сквозь боль и слабость Нина попыталась вернуть привычную язвительность, будто колкость была её щитом, за которым можно спрятаться от чужой тревоги.

— Ты хоть понимаешь, что действительно едва не умерла?! — голос Тавера сорвался, и в нём прозвучало всё, что он так долго держал в себе: гнев, страх, бессилие.

— Тц, но ведь не умерла, — недовольно буркнула Нина, резко вырывая руку из его хвата, и тут же скривилась от боли — резкое движение отозвалось острой вспышкой, заставившей её стиснуть зубы.

— Зачем? — тихо, почти шёпотом спросила Анна, стоя за спиной Тавера. В её голосе не было упрёка — только отчаянная попытка понять, ухватиться за какой‑то смысл, который мог бы оправдать этот немыслимый риск. — Зачем ты сделала это?

— Иначе эта стрела попала бы в грудь нашей императрице, — спокойно, будто речь шла о чём‑то обыденном, ответила Нина. — Не очень весёлая история получилась бы. Сколько мы к этому шли…

— Зачем ты встала туда?! — голос Анны вдруг сорвался на крик, и этот крик был не гневом, а болью, прорвавшейся сквозь все плотины самообладания. Все присутствующие замерли, глядя на неё с тревогой: тело императрицы мелко дрожало, будто внутри неё бушевал шторм, который она больше не могла сдерживать. Ардэн снова попытался обнять её, но она резко оттолкнула его руку — ей нужно было стоять самой, даже если земля уходила из‑под ног.

Там, на балконе, среди криков, паники и крови, она держала лицо, не позволяя себе ни слабости, ни страха — даже когда лично вонзила клинок в грудь Греша. А теперь этот щит рухнул, и наружу вырвалось то, что она прятала в самой глубине души:

— Зачем рисковала собой ради меня?! Лучше бы та стрела и вправду попала в меня. Лучше бы… лучше бы я умерла… — совсем тихо, почти беззвучно закончила она, и эта тишина повисла в комнате, тяжёлая и горькая, как пепел.

Нина резко приподнялась на локте — движение далось ей с трудом, лицо побелело от напряжения, но в глазах по‑прежнему горел тот самый упрямый огонь, который Анна знала с детства.

— Да как ты вообще могла позволить мне встать перед тобой?! — выдохнула Нина, и голос её дрожал — не от слабости, а от волнения и злости, острой, как лезвие. — Ты — императрица Эристана! На тебе держится вся империя, а я… я просто советник, пусть и твой самый упрямый. Эта стрела должна была попасть в тебя, а я не дала. И теперь ты стоишь тут с таким лицом! Если бы я не успела… если бы не шагнула вперёд — я бы себе этого никогда не простила! Ты не имеешь права так со мной поступать, слышишь? Не имеешь права позволять мне жертвовать собой, будто это пустяк!