Книга Конец света. Детка и Кракен, страница 41 – Оксана Северина

Я замолкаю, собираясь с силами, чтобы перейти к самому важному. Сглатываю и продолжаю севшим от всколыхнувшихся переживаний голосом:

— Бригады пропадали одна за другой. Кто-то попадал в аварию, кого-то грабили и убивали бандиты, кто-то просто не возвращался на базу по невыясненным причинам. Я уговаривала родителей бросить работу. Но они отмахивались, говоря, что Майкиных родных сидение дома не спасло. И были правы. Родители вернулись со смены, когда наш дом рухнул во время очередного землетрясения, и их завалило обломками на собственном дворе. По словам очевидцев, все случилось настолько внезапно, что никто ничего не успел понять. А когда поняли, было уже поздно. — Слезы текут по моим щекам. Я плачу по родным впервые со дня их смерти и слез не вытираю. — В тот день была моя смена. По селектору мне сообщили, чтобы я срочно бежала домой. И я сразу обо всем догадалась, веришь? И бежала домой так быстро, как только могла. Даже успела застать два черных… мешка, которые грузили в санитарный транспорт.

— Ты успела с ними попрощаться?

— Да, успела. К тому времени мы привыкли, что при расставании на день никто не был уверен в том, что увидится с близкими снова. Помня о Майке, мы прощались каждый раз, когда приходилось разлучаться даже на короткое время. Поэтому все нужные слова были сказаны много раз. И все равно… этого мало. Я несколько дней бродила по развалинам дома, как потерянная. Пыталась отыскать в обломках хоть что-нибудь на память. То, что будет со мной вместо них.

— Фотография?

— Да. В той груде мусора, в которую превратился мой дом, я смогла откопать только ее. Потом меня нашел доктор из нашей больницы, Дмитрий Петрович, и силком уволок обратно. Родителей я уже спасти не могла, но еще многим людям нужна была помощь. Такой ценный ресурс, как мои руки и знания, нельзя было растрачивать зря. Вскоре я это поняла. Как поняла и то, что Дмитрий Петрович дал мне возможность гордиться собой перед папой и мамой, продолжить их дело. И возможность хоть на какое-то время забыться. Мы работали, как сумасшедшие, заливая в себя литры кофе — с тех пор я его пить не могу. Потом протирали глаза от сна — спали здесь же — и шли на свои рабочие места, стараясь не думать, не вспоминать. Однажды старшая медсестра отвела меня в сторонку и сказала слова, которые звучат в ушах до сих пор. Знаешь, какие?

— Кажется, догадываюсь…

— Я все же скажу:надо всех отпустить, нельзя никого любить, нельзя ни к кому и ни к чему привязываться. В нынешние времена это — роскошь и слабость. Это глупость. И она знала, о чем говорит. Она тоже потеряла всех своих близких. Кракен… Я не хочу снова испытать эту боль. И тебе того не желаю. Понимаешь? Я тебя не бросаю. Просто в нынешние времена нельзя ни к кому привязываться. Ты и я — каждый сам по себе. Мы вместе, только пока это нужно.

Кракен долго молчит. Слишком долго, чтобы сказать: если каждый сам по себе — я пошел, а ты оставайся. И в самый раз, чтобы решить поделиться в ответ своей печальной историей и начать подбирать слова. Я напрягаюсь, раздумывая, как его повежливей остановить, но Кракен лишь перемещает мою ладошку на свою, заросшую щетиной щеку. Потом к губам. Не целует, просто сильно прижимается к ней.

— Я причинил тебе боль. Прости меня, Детка, — шепчет он.