Книга Рыцарь и мотылек, страница 174 – Рейчел Гиллиг

Я вгляделась в ее каменные глаза – может быть, это ловушка? И Вещий бог готовится обмануть или применить силу, как прочие божества? Но ничего подобного не последовало.

У Безутешной Ткачихи не было оружия, однако ее непреклонное молчание говорило за нее, пока она ждала моего резца и моего ответа.

Я потеряла голос. Лишь шепот сорвался с губ:

— Ты хочешь, чтобы я тебя убила?

— Да.

Она протяжно вздохнула, переступила на камнях и снова подошла к стене с полотнами. А потом улеглась на каменный стол под бледными коконами, что был рядом со скамьей Первой.

Я встала над ней.

— Куда направить его? – Коснулась резцом запястья, шеи, затем прижала к сердцу.

— Здесь сойдет, – отозвалась она.

Я стиснула резец. Подняла молот.

— Грузи́ло, Ткачиха. Скажи мне, где оно.

— Сначала ударь. – Она закрыла глаза и сдавленно хмыкнула. – Стыд какой – после стольких лет, что я провела в мечтах о смерти, все еще бояться ее.

У меня перехватило горло.

— Не шевелись.

Я нанесла удар.

Звук, словно раскат грома, разнесся по всей пещере.

— Еще, – потребовала Безутешная Ткачиха, по груди которой поползли трещины.

Я ударила снова.

Коконы на стене задрожали.

Если ей и было больно, она стойко терпела. Я наносила удар за ударом – раз, другой – пыль взвилась в воздух, ее козлиное тело раздробилось под моей неумолимой рукой. Кровь не текла, Ткачиха была целиком сложена из известняка, как моя стена на холме – как сам собор Ашлина. Когда ее конечности упали к моим ногам, а грудь оказалась безвозвратно искорежена, Безутешная Ткачиха, задыхаясь, простонала.

— Все. Дай мне сказать.

Молоток замер. Пот стекал у меня по затылку под доспехи, суставы ныли. Бледные коконы трепетали. Они дергались и раскачивались, и вот на волю выпорхнул маленький белый мотылек.

А за ним и остальные. Десятки мотыльков, что бились внутри, наконец разорвали свои темницы и поползли по воздушной ткани, по телу Первой и останкам Безутешной Ткачихи. Наружу, в мир.

Ткачиха смотрела на них треснувшими каменными глазами и улыбалась.

— Спасибо. – Голос ее стал тихим. – Мое грузи́ло покоится там, где было создано. На холме. Я вернула его матушке Ашлин, когда мое тело изменилось до неузнаваемости. Когда я стала лишь одним из многих ее каменных созданий. Нечеловеческой горгульей. – Она кашлянула, и взметнулась пыль. – Прямо как тот первый подкидыш, для которого я соткала одеяние.

Сзади послышались шаги.

— Сибил? – Голос Рори звал меня. – Сибил!

Но я застыла, глядя на Безутешную Ткачиху, жалко прохрипев:

— Но горгульи на холме… Они же спрайты…

— Нет. Не спрайты.

Ткачиха снова кашлянула, на этот раз словно с болью. Ее тело рассыпа́лось.

— Как странно… – проскрежетала она, – быть горгульей. Те, что на холме, не рассказывают, кем были, да они почти и не говорят, видимо, совсем забыли, что значит быть человеком. Или, может, слишком боятся ослушаться своей госпожи. Но не тот, первый малыш. Он был таким чудаковатым мальчиком. Как его звали? Первую горгулью, которую создала Ашлин? – Она прерывисто дышала. – Я видела его пару дней назад на утесе… Пришла повидать его той ночью, но ты меня спугнула. Как же его звали…

Рори все звал меня, и в его голосе слышалось отчаяние.

— Сибил!

— Бартоломью! – эхом откликнулся нетопырь.

Ткачиха задохнулась.