Книга Рыцарь и мотылек, страница 172 – Рейчел Гиллиг

Было ясно: ответ ей уже известен.

— Нет.

Она кивнула.

— Потерять что-то – мучительно. Но порой обрести утраченное – такая же пытка.

Я посмотрела на бездыханную Первую, что лежала под гобеленом, и прошептала, словно рассказывая ей сказку на ночь:

— Домой, в прошлое, уже не вернешься.

— Да. Не вернешься. – Безутешная Ткачиха уставилась во мрак своей пещеры. – Но я не хотела оглядываться на себя прежнюю. Слишком уж пленяла меня роль Вещего бога. Многие годы я не пользовалась грузи́лом ткача ради воспоминаний. Я жила в своем поселении, как мы, Вещие, и поклялись. Долгие годы я сеяла семена веры в богов и знамения на Утесах Беллидина. Появлялась и исчезала с помощью грузи́ла. Убивала спрайтов. Я дала Трауму то, ради чего можно было сплотиться. Во что можно было верить.

Она принялась расхаживать взад и вперед.

— А потом, в один ничем не примечательный год, пришла она. Мне, как и всем Вещим богам, чтобы выжить, требовалась вода из родника на холме. Немного и нечасто, но она была необходима. Порой воду приносил во фляге ее маленький сиротка, но в тот раз она явилась сама. Мы выпили воды вместе, как старые подруги. А затем она попросила меня соткать для нее шелковое одеяние.

Безутешная Ткачиха протянула руку. Погладила невесомую ткань на стене, зацепив когтем тончайший шелк.

— «Провидцы не так уж отличаются от шелкопряда, – сказала она. – Так я и назову своего сиротку. Дитя пришло в этот мир уязвимым. Погрузилось в сон без сновидений. Я обвила его руками, поднесла воду к его губам – и дитя пробудилось мотыльком. Необычным. Особенным. Иным. Я хочу, чтобы и вид у него был соответствующий». – Каменные глаза Ткачихи сверкнули.

У меня перехватило горло.

— Ты говоришь о матушке. О матушке и сиротке из ее истории.

— Я знала ее еще до того, как она стала вашей матушкой в соборе. – Взгляд Безутешной Ткачихи упал на мой молоток и резец. – Когда она была всего лишь каменщицей, которая прятала лицо под покровом. Ремесленницей, как и я. Я соткала для нее платье. Когда я отправилась к холму, чтобы вручить его, первые камни собора уже были заложены. Много лет спустя она навестила меня снова, попросив сшить еще пять одеяний. На этот раз с ней пришел не маленький сирота, а каменная горгулья.

Безутешная Ткачиха пожала плечами, и я услышала нечеловеческий звук – будто камни трутся друг о друга.

— Шло время. Я ткала платья по ее просьбе, одно за другим. Но когда я принялась за шестое одеяние, последнее, я уже изнемогала от усталости. И одиночества. И тогда я снова надела грузи́ло на палец, обратив его лик внутрь, в надежде найти утешение в воспоминаниях о своем прошлом.

Она перестала расхаживать по пещере. Закрыла глаза.

— Но они стали пыткой. Я вспомнила свое настоящее имя. Мать и брата. Вторую половинку и свекров. Своего проказливого рыжего кота. Я вспомнила, каково это – любить и быть любимой, быть осторожной и беззаботной, доброй и злой – быть человеком. Но я слишком много времени провела в облике Вещего бога. Когда я наконец вернулась домой повидать близких, большинство из них уже умерли от старости. Те же, кто еще жил, с ужасом смотрели в мои каменные глаза. Они считали меня погибшей. Оплакали – и отпустили меня. Вскоре они тоже умерли, а я осталась одна, и, кроме воспоминаний, больше у меня ничего не было.